Я думала, Дарьюш не помнит (или решил забыть), что было между нами. Тот поцелуй, суетливое копошение, голоса во дворе, как мы отпрянули друг от друга, и в следующий миг в дверь постучал его брат. Но продолжение было: Гольшири, как бы невзначай, предложил вместе с ним отправиться на недельку к морю и уже оттуда в Тегеран. Остальные возвращаются в столицу, сказал он, но он возьмет напрокат машину, и мы поедем в Рамсар[43]
.На заднем сиденье громоздились камеры, штативы, кассеты с кинопленкой. Перед выездом из Абадана Дарьюш вручил мне карту, на которой был отмечен наш маршрут. В обход Тегерана, мимо зубчатых линий Эльбурса, где бледно-желтый сменяется ярко-зеленым; далее наш путь так петлял, что, когда я проследила его глазами, у меня закружилась голова. Из Чалуса нам предстояло ехать на север, до самого берега Каспия.
По пути нас манили освещенные солнцем бирюзовые купола; ослепительная синева их камня воплотила тоску земли по небу. Мы приехали к морю под вечер. Я устала от долгой дороги, но великолепные пейзажи придали мне сил, я то и дело высовывала голову в окно. Бескрайние зеленые поля сменялись горами в тумане, густыми лесами, пологими холмами и, наконец, морем.
– Каспий. – Дарьюш заглушил мотор, обвел рукой окрестности.
Я вылезла из машины и замерла, очарованная. Он взглянул на меня, и мое изумление явно ему польстило. Налетевший ветер бросил мне в лицо пряди моих волос. На миг я позабыла о Дарьюше. Был пятый час вечера, на берегу ни души. Я приставила ладонь козырьком ко лбу и огляделась. Насколько хватало глаз, простиралась морская синь – не олово залива. Вдоль берега росли апельсиновые рощи, вдалеке тянулись в небо сосны.
Я оставила Дарьюша на стоянке, пошла к морю. Влажный ветер холодил кожу, в ушах мерно шумел прибой. Сверху мне был виден темный и мокрый берег. Мне вдруг захотелось помочить ноги. Я сбросила сандалии, ступила на гальку. У края воды оглянулась на Дарьюша, он поднял руку, помахал мне. Я помахала в ответ. Чувствуя на себе его взгляд, я повернулась к волнам, приподняла юбку и шагнула в воду.
Какой же это был восторг. Я вошла в море – и почувствовала свободу, которую любила и люблю. Я будто вновь стала той девочкой, что сидела под кустом жимолости в материнском саду. Той девушкой, что тайком пробиралась на крышу посмотреть на небо в густой россыпи звезд. Не помню, когда в последний раз мне было так хорошо и легко. Я закрыла глаза, глубоко вдохнула, чувствуя солоноватый воздух, и подумала: «Я хочу стать морем».
Взявшись за руки, мы вернулись с берега к машине и поехали на виллу Дарьюша, расположенную в прибрежной деревушке. Обрамленная бугенвиллеями вилла, возвышавшаяся над цитрусовым садом, смотрела на Каспий. Дом был просторный, но скромный и простой. На неделю он принадлежал нам. Едва мы вошли, Дарьюш распахнул окна, и легкий влажный бриз наполнил комнату запахом дождя и кипариса. Я подошла к Дарьюшу, он обнял меня за талию, расстегнул на мне юбку, блузку и стащил ее с меня через голову. Я засмущалась было, но он коснулся губами моей межключичной ямки, шеи, поцеловал мою руку, и я уже ни о чем не могла думать. Я прижалась к нему в медовом вечернем свете. В той комнате я позабыла сомнения и робость.
– Ты прекрасна, – пробормотал он, опустился на колени, поцеловал меня в грудь, и следующие его слова смолкли на моей коже.
Наутро я окинула взглядом блестящее медное изножье кровати, накрахмаленные хлопковые простыни, вдохнула доносящийся из кухни аромат свежесваренного кофе и поняла, что прежде не знала такого счастья. Мы часами гуляли в горах и у моря, возвращались на виллу и ужинали рыбой, овощами, грецкими орехами, йогуртом и инжиром со сливками. По вечерам разговаривали у камина, пили красное вино. Вставали поздно, дважды в день занимались любовью. Что за райская жизнь.
В один из таких дней я узнала подлинный смысл моего имени.
– Форуг, – пробормотал Дарьюш, лежа щекой на моем животе. Его щетина колола мне кожу. – Знаешь, что это значит?
– Мое имя? – Я рассмеялась.
– Да.
– Свет, – ответила я.
Он приподнял голову.
– Нет, не свет. Точнее, не совсем, – поправился он. – Это сияние, которое окружает свет.
Только те дни у Каспийского моря принадлежали нам без остатка. Мир, отдельный от всех и вся. И когда я впоследствии о них написала, слова перенесли меня туда, в нежность и трепет зарождающейся любви: