Родительный падеж может прочитываться, но с нарушением нормы в таких сочетаниях: Стая рыбы плещется в заросли тростника; Стая птицы машет крылом сухого песка; И толпа ребенка сбегается издалека
.Основная тема этой строфы – отказ от категории числа: Хорошо не уметь число, хорошо не знать / никакого сколько: сколько – такая нудь!
При этом формы рыбы
и птицы здесь могут восприниматься по-разному: это либо родительный падеж единственного числа, либо именительный падеж множественного числа. Разумеется, нетрудно было бы написать стая рыба и стая птица, но Клюев не стал этого делать, а предпочел создать в тексте грамматическую неопределенность. В сочетании стая рыбы значение множественности присутствует в любом случае, так как существительное рыба может употребляться как единичное (тогда возможна форма множественного числа рыбы) и как собирательное. Слово птица обычно существительное единичное, но и собирательным тоже может быть. Однако собирательность свойственна этим словам, когда говорится о рыбах и особенно птицах как о добыче или товаре. Здесь же эти существа изображены живыми, а значит, в процессе читательских грамматических догадок на первый план выходит все-таки множественное число, не скоординированное с глаголами, стоящими в единственном числе. Слово стая во всех случаях собирательное, и его значение множественности создает в языке конфликт между семантикой и грамматикой, так как при его семантике множественности современное сочетание возможно только с единственным числом согласуемых слов.Но следующая строчка И толпа ребенка сбегается издалека
(при нормативном сочетании толпа детей) возвращает наше сознание к родительному падежу единственного числа.Здесь же проявляется возможность двойственной грамматической интерпретации сочетания плещется в заросли тростника
. Это можно перевести на нормативный язык как плещется [где?] в зарослях тростника и как плещется [куда?] в заросли тростника. То есть грамматическая норма русского языка способствует переосмыслению глагольного управления в тексте Клюева, а следовательно, и сдвигу в семантике глагола: он приобретает значение направленности.Строчки Рыба с рыба трудно соединить. / Птица с птица трудно соединить
; но ребенок с ребенок и нить не соединить иконичны: действительно, отказываясь от косвенных падежей, но сохраняя предлог, требующий творительного падежа, соединить объекты трудно.Может быть, строку но ребенок с ребенок и нить не соединить
надо понимать так: ребенка с ребенком и нитью не соединить. Тогда соединительный союз и преобразуется в усилительную частицу.В строке У ребенок есть такая длинная нить
слово ребенок можно понимать как форму родительного падежа множественного числа – по образцу сочетания у солдат, и эта возможность напоминает нам древнюю форму существительных с нулевым окончанием[1418] в древнерусском языке. Аналогично ведет себя существительное край в четвертой строфе, в строке только застыть у набитой до край корзины и в пятой — появись из воздух сахарного тростника.О древнерусском языке напоминает и сочетание говорит река
: в прошлом словоформа река была причастием глагола речú.Во второй строфе, кроме форм родительного падежа, появляются и формы предложного на лету, в цвету
, однако они употребляются в наречном выражении (на лету) и адъективном, с признаковым значением (в цвету). Заметим, что выражение на лету освобождает глагольный корень от грамматической глагольности, т. е. от обозначения динамики, а сочетание в цвету изображает цветение не как процесс, а как статичную ситуацию. Основная тема этой строфы – неподвижность.Многократный повтор Песня держит стрела на лету
, а также повтор кофе пьется прямо с ветка в цвету становится иконическим обозначением статики, неизменности бытия, действие предстает состоянием.Тема неподвижности как тождества состояний находит выражение и в том, что субъект и объект не вполне различаются в таких строках: Песня отпущенной тетивы / держит длинная стрела на лету
; Песня держит стрела на лету (при отказе от дифференцирующих окончаний винительного падежа).