добры.
Надежду оставь себе,
всяк входящий,
вся жизнь твоя не дорога до ящика.
Разбудили тебя, разбуди же спящего.
Мы вернём тебя, Яцек, тебя, настоящего!
и это, казалось бы, только слова.
Где дела, диванная рать?
Товарищ Дзержинский на бой вставал,
пора и тебе
вставать.
Гора
«Тихо, тихо ползи
«Когда рак на горе свистнет»
«Слева по борту – рай —
1.Генри Стэнли интервьюирует старожила
«Моя хата с краю, ничего не знаю»
– Летать за едой лишь вошло в привычку
у чаек. Такое, мол, естество.
Но к солнцу взлетела гордая птичка.
– Полагаю, Джонатан Ливингстон?
Нет летуну ни границ, ни паспорта,
таким образом, нет материальной пользы.
– Но столкнуть со скалы просят соколы аспидов.
Умру свободным, не стану ползать!
– Караколь-улитка, наслушавшись баек
да песен про соколов и буревестников,
хочет в небо повыше, подальше рая.
Stairway to the heaven! То же мне лесенка!
Но ведь ползать рождённый не может взлететь,
как ни тянет витать в облаках душа,
и придуманы правила не за тем,
чтобы каждый безумец их нарушал!
Говорил он: «Прятки у нас, а не жизнь,
а ведь тело наше – пружина, бицепс!
Живём – дрожим, умираем – дрожим»
Это ж мудрость веков,
святые традиции!
Мы точно знаем, что в следующей жизни,
когда послушание Карма зачтёт,
каждый станет красивым и смелым слизнем.
И не спрячется больше.
Никогда.
Ни за что.
Он отправился к Фудзи, в путь не надев,
панцирь-пелёнки, панцирь-пижаму,
панцири-памперсы и повседневный,
взял листочек тетрадный – прикрыться, пожалуй.
2.Монолог Караколя
«Все отговорки не в счет, любовь от страха спасет
Это не жизнь – захолустье, деревня,
глубинка с тростью и бородой!
Три седые кита, замшелые, древние,
базис – дерево, сын, и дом.
Я непутёвый – мне не по пути
с их скукой трусливой и заурядной.
Моё сердце снарядом на битву летит,
штурмуют крепости клеток ядра.
Мне на Фудзи – неудержимо вперёд!
За спиной оставляю слёзы и ругань,
и биться мне, будто рыба об лёд —
нету больше родных у меня и друга.
Но если я в этой битве полягу,
утешит, что кровь моя на снегу,
знаю точно – станет когда-нибудь флагом,
и воины на верность ему присягнут.
В парашютах небо, кричат «Джеронимо!»,
бегут овчарки и пастухи.
Самурай обречён, или станет ронином,
а значит смерть для него – пустяки.
3.Куррикулум витэ рака
«Он домой возвратился под вечер
Рак отшельником жил, бирюком
в захолустном райцентре Ракушин.
«Жигулёвское» там, не «Мадам Клико»,
раки целыми днями глушат.
Потому, на недел у них семь пятниц,
каждый долгом считает убухаться в хлам.
Вечер случится – сразу пятятся пьяницы
в ракушку курева и бухла.
А он никогда не курил, не кутил,
чистый, ни папиросы, ни рюмки.
Вместо клешней у него две культи,
на прикладе ружья четыре зарубки.
Любят ноги здесь об него вытирать,
и смеются над ним нередко,
а ведь он – великой войны ветеран,
пятой бойни раков и греков.
Он был в полковом оркестре флейтист,
солдаты как ноты по стану шли,
кто же мог знать, что снаряд пролетит,
упадёт,
оторвёт ему обе клешни?
Полковником вышел, без пособия, пенсии,
о наградах нет никаких вестей.
А горло просит, ревёт без песни,
а губы не могут без флейты свистеть!
Но однажды услышать выдался случай:
на Парнасе есть школа,
«Музы & CO».
Уж свистеть они-то его научат!
Рак ушёл из Ракушина.
Навсегда,
далеко.
4.Дума рака
Шесть лапок моих исходили военные тропы,
две клешни мои отнимали многие жизни,
дым снарядов глотал,
жевал артиллерии копоть,
у товарища я не единожды был на тризне.
Я много дружил, покуда был молод и полон,
бился с красными рыбами, каких рисовал Матисс,
но в союзниках нынче лишь валидол с карвалолом,
а противник непобедимый мой – ревматизм.
Как ненужный окурок,
ветеран,
инвалид,
старик,
за душой у меня одни лишь обрывки чувств.
Но теперь безволосый, я ищу хотя бы парик,
раз уж с флейтой никак, я свистеть теперь научусь.
Соседи болтали: на Парнас зазывает Феб,
я пойду по дремучим лесам, чрез кусты и валежник,