В период возникновения жанра романа определение его структуры играло важную роль, поскольку структура была средством переноса вымышленного содержания в реальный, невымышленный мир. Придуманные сюжеты выдавались за письма, дневники, судебные свидетельские показания, бортовые журналы. (Впрочем, ясно, что мое творение не совсем роман, но я уверен: мои читатели — далеко не любители биографий знаменитостей или криминального чтива.) Сегодня это никого не волнует, но, хотя современность и позволяет мне фамильярничать (было бы прекрасно, если бы вы не потребовали объяснений, как Его Сатанинское Величество могло снизойти до написания пером или печатания на машинке рассуждений о делах ангельских), мне это совершенно не нужно. В настоящее время я живу и обладаю не так давно предоставленным мне телом некоего Деклана Ганна, ужасно неудачливого писателя, умершего недавно, когда наступили тяжелые времена (о, как умирал этот писака!); до перехода на новый уровень его последними сколько-нибудь значительными поступками стали покупка пачки бритвенных лезвий и заполнение водой — с последовавшим за этим погружением тела — глубокой ванны.
Уверен, все это вызовет шквал новых вопросов, но позвольте мне вести повествование так, как я считаю нужным.
Не так давно Гавриил (став почтовым голубем единожды, останешься им навсегда) искал и нашел меня в Церкви Святого Причастия, Восточная тринадцатая улица, 218, Нью-Йорк-Сити. Я расслаблялся после обычной хорошо выполненной работы: отец Санчес уединился с девятилетним Эмилио. Пропуски заполните сами.
Теперь эта педофилическая рутина не составляет для меня никакого труда.
Я преувеличиваю. Но вряд ли это можно назвать искушением. Подталкивать — хотя бы даже слегка — сексапильного отца Санчеса с покрытым капельками пота лбом и цепкими руками к нудной, лишенной воображения деятельности, в которой он погряз, вкусив ее однажды, едва ли было нужно. Я ощутил запах Эмилио, ухватившегося за лодыжки (этот эпизод заложит в нем важный фундамент — вот в чем прелесть моей работы: это вроде как создание финансовой пирамиды), и затем удалился в неф, чтобы насладиться нематериальным эквивалентом посткоитальной сигареты. Между прочим, когда я вхожу в церковь, ничего не происходит. Цветы не гибнут, статуи не слезоточат, приделы не содрогаются и не скрипят. Я далеко не без ума от холодного ореола храмов, и вряд ли вы могли бы обнаружить меня рядом с освященными
— Давно не виделись, Люцифер.
Гавриил. Рафаила не посылают из-за боязни, что он отступит. Михаила не посылают из-за боязни, что он поддастся гневу, а это пункт три в списке семи смертных — победа Вашего покорного слуги. (Однажды подобное уже было: когда ростовщики вывели из себя Христосика, — факт, о котором теологи умалчивают с поразительным постоянством.)
— Гавриил. Мальчик на побегушках. Сводник. Не обижайся, старик, но от тебя воняет.
На самом деле от него пахнет, выражаясь метафорично, майораном, косточками сливы и арктическим светом, а его голос проникает в меня будто блестящий палаш. Беседа при таких условиях не идет.
— Тебе больно, Люцифер?
— Нурофен с этим справляется лучше некуда. А что, Мария все еще хранит для меня свою девственность?
— Я знаю, тебе очень больно.
— И с каждой секундой становится все больней. Так чего ты от меня хочешь, дорогой мой?
— У меня к тебе сообщение.
—
Я вовсе не шутил, когда говорил, что мне больно. Представьте себе смерть от рака. Всего несколько минут — и нарастающая агония заполняет все ваше существо. Я почувствовал, что у меня вот-вот пойдет кровь из носа, своеобразный аналог рвоты, и появится тик на лице.
— Гавриил, старина, ты ведь слышал, что бывает хроническая аллергия на арахис?
Он слегка отпрянул назад и пригнулся. Я рефлекторно распрямился, увеличив тем самым свое присутствие до границы материального мира; в апсиде появилась трещина. Будь вы здесь, вы могли бы подумать, что облако закрыло солнце или что над Манхэттеном собралась смертоубийственная гроза.
— Ты должен меня выслушать.
— Неужели?
— Это Его воля.
— А, ну если это Его