«Какая же я дура!» — подумала Панси, когда наконец-таки в полном объеме осознала всю степень серьезности ситуации, в которой оказалась по вине алкоголя, собственной глупости и доверчивости. Слезы сами по себе начали капать из глаз несчастной и их уже было ничем не остановить.
«Он ведь даже не потрудился поговорить со мной, а просто ушел!» — подумала Паркинсон, вытирая капли с лица и чувствуя, что так и до истерики не далеко, но тут слезы вряд ли смогут ей помочь, а лишь усугубят ее дурацкое положение.
Девушка так и застыла у того самого буфета, полностью голая и прикрытая только одеялом, уткнувшись лицом в ладони в попытках успокоиться. Благо в тот момент никто не мог попасть в эту комнату и застать ее в таком положении.
«Хватит! — подумала Панси, снова размазав слезы по лицу и шмыгнув носом. — Нужно успокоиться и поскорей вернуться в подземелья, чтобы уехать отсюда к мерлиновой заднице! Сейчас не время для слез.»
После всего произошедшего на выпускном, который Паркинсон, вне всякого сомнения, запомнит на всю оставшуюся жизнь, как, впрочем, и обиду, причиненную этим «славным» парнем, уже становилось совершенно без разницы, как она выглядит со стороны и что подумают окружающие о ней.
Панси быстрым и отточенным движением палочки вернула себе приличный вид: очистила платье и привела волосы в подобие прически. С помощью холодной воды девушка убрала недавние следы слез, смыла оставшуюся косметику и с гордо поднятой головой вышла из комнаты, поклявшись себе мысленно, что ни за что на свете больше не войдет в эту чертову комнату и никогда не поведется на уловки Поттера, который, по ее мнению, на тот момент оказался редкостной гнидой, не побрезговав воспользоваться ее состоянием и тем самым лишний раз ее унизив.
К счастью девушки, коридоры Хогвартса были пусты, а студенты спокойно отсыпались в своих комнатах после бессонной ночи и хорошеньких порций «пунша», который, вне всякого сомнения, успели распробовать за время выпускного.
Замок спал, погрузившись в умиротворенную негу, что, впрочем, было крайне выгодно для Паркинсон, прошедшей к подземельям, оставшись никем не замеченной: ни людьми, ни приведениями. Лишние слухи и расспросы — это явно не то, что ей сейчас было нужно.
Гостиная Слизерина тоже встретила ее полнейшей тишиной. Панси тихо проскользнула в свою персональную комнату старосты, в который раз за это утро поблагодарив Мерлина за такую удачу и «чудодейственный» пунш, который освободил ей путь, однако при этом значительно усложнив ей жизнь, о чем она пока предпочитала не думать. Не хватало еще попасться кому-нибудь на глаза заплаканной.
Войдя в комнату старосты, Паркинсон первым делом скинула с себя столь ненавистные туфли и платье, которые были теперь безвозвратно и навсегда ей отвратительны, и отправилась побыстрее прямиком в душ, чтобы еще раз «смыть с себя» весь этот вечер. Жаль только, что последствия уже несмываемы.
Горячие струи душа расслабляли тело девушки, которой в тот момент казалось, что с течением воды уходит все то плохое, что успело приключится с ней за время выпускного. Однако обида и чувство, что ею просто воспользовались, даже в какой-то степени, может, отыгрались за прошлое, не уходили, наваливаясь на нее все сильнее с каждой секундой.
«Дура, сама на это подписалась, буквально упав на него, как какая-то уличная девка!» — истерически подумала она в тот момент.
Слезы от осознания этого факта снова сами по себе выступили на глазах девушки, которая была уже не в силах себя сдерживать. Панси тяжело привалилась к стене, ведь колени стали подгибаться, ее тело сотрясала нервная дрожь из-за рыданий, рвавшихся из груди. Даже сердце в тот момент словно давило на грудную клетку, из-за чего девушке стало казаться, что ей трудно дышать.
Она не выдержала, сама не заметив того, как оказалась на полу, горько рыдая, обнимая себя дрожащими руками и щепча снова и снова только одно слово: «Дура!» А слезы все так же, не переставая, лились из ее глаз, голова раскалывалась.
Панси схватила мочалку и начала с остервенением намыливать каждый сантиметр своего тела, не прекращая плакать и причиняя своими действия себе боль, которую, впрочем, и не чувствовала из-за накатившейся на нее истерики. Единственное, о чем она сейчас могла думать — нужно смыть его следы с себя. Отмыться. Очиститься от его своеобразной попытки отыграться над ней за то, что она сказала тогда при всех: «Чего вы ждете? Схватите его!» Кажется, эти слова стали ее персональным проклятием, за которое Панси и должна терпеть подобные унижения. Возможно, даже всю жизнь. По крайней мере, ей тогда так казалось.
Никто не знает, сколько времени она провела на коленях в ванной, плача и кусая губы до крови. Ведь время перестало волновать ее тогда. Единственное, чего ей хотелось — снова оказаться в детстве, в безопасности, под полной защитой родителей. Но, к сожалению, такого не будет. Это невозможно. Она уже далеко не малышка и сама несет за себя ответственность. Прежде всего перед собою.