— Засмеялся опять. И говорит — да нет, не шахид. Был бы я шахид, я бы давно в раю отдыхал с гуриями. Но только я в рай для шахидов не верю, поэтому мне туда нельзя. Не попаду. Так что приходится искать эрзацы и заменители. Его спрашивают, это ты про своих девочек с хуями? Он отвечает, ну да… Они не гурии, конечно, но вполне. Его тогда спрашивают — ты хоть догоняешь, что с тобой будет, когда тебя до петушатника доведут? А он говорит — у шахидов слово такое есть. Иншалла. Кто его знает, что с нами случится… И опять смеется. Вот век воли не видать, так все и было.
— Да, — сказали сверху, — прикупил себе, чертяка. Конкретно прикупил. За таким теперь малява куда угодно пойдет.
— Смотрят на него, короче, уже даже и без злобы, как на покойника. И последний вопрос задают — а ты чего веселый-то такой? На что ты, пернатый, надеешься? Ведь надеешься на что-то, наверное. Расскажи — интересно.
— Да, — согласились на нижней полке. — Интересно.
— А чепушила отвечает — у меня план есть. Какой, его спрашивают. А он говорит, я от вас, говнов, уплыву…
— Во как, — сказал черт. — Уплывет. По юшке своей.
— Не, — отозвался другой черт, — не по юшке. По крове из рваной дупы.
— Интересная предъява, — подытожила верхняя тьма. — У него поинтересовались, на чем конкретно он уплывет?
— Угу, — ответил Плеш.
— И?
— На его шконке обгорелая простыня лежала. Вернее, уже не простыня, а черный такой огрызок — от факела, на котором чаек делали…
— Хорош сиськи мять, тут не дети едут. И чего?
— Чепушила этот, значит, палец сажей намазал и нарисовал на стене лодку…
— Что?
— Лодку. Такую обычную, как дети рисуют. То ли с трубой, то ли с мачтой — непонятно. Понятно только, что лодка. Вот на ней, говорит, и уплыву… И ржет…
— Тьфу, — сплюнул черт на нижней полке. — Да он безумник просто… А я-то думал… Ебанутый дядя, даже скучно стало. Опустить опустят, да что с такого возьмешь?
— А я с самого начала так и решил, — сказал кавказский голос сверху. — Сомневаюсь только, что он правда ебнутый. Скорее с понтом под зонтом.
— Косарь? — спросила верхняя тьма другим своим голосом.
— Конечно. Хотел под дурака закосить, — кавказский голос мелодично присвистнул, — и в Эльдорадо…
— Косить перед кумчастью надо, — сказал кто-то из чертей. — А не перед братвой.
— Косить везде надо, — ответила верхняя тьма, — потому что с хаты куму стучат. Но чепушиле этому уже поздно. Ему после такого один выход — закрыться по безопасности. И к куму идти в десны пиздоваться. Дурак он или нет, уже неважно. Велика Россия, а дорога одна — на петушатник.
— Че дальше было? — спросили снизу.
— А дальше, друзья мои, — сказал Плеш, — и было самое интересное.
Голос его на этих словах стал тихим и задушевным, а обращение «друзья мои» прозвучало под стук тюремных колес так странно, что двое сидевших под Плешем чертей даже привстали с места, чтобы на него посмотреть.
— Закрылся? — спросила верхняя тьма. — Кума позвал?
— Да нет. Все так и решили, что чепушила этот или косит, или правда дурак. Делать с ним ничего не делали, потому что в столыпине, как нам тут подтвердили, ножом и хуем не бьют. Насчет того, что будет по прибытии, все, конечно, понятно было. И смотрели на него теперь, можно сказать, с легкой жалостью.
— А он? — спросил чертяка.
— Он… Он помолчал немного, а потом говорит: вы, арестанты, Священное Писание знаете?
— А, на жалость решил давить, — сказали сверху. — Тоже бывает. Слезу пустил?
— Да нет, — ответил Плеш. — Не в этом дело было. Ему так и сказали, что про Священное Писание бакланить на таком перегоне уже немного поздняк. А он даже разозлился — почему, говорит, поздняк. Такое никогда не поздняк. Вот вы помните разбойников, которых вместе с Христом распяли? Они плохие люди были, жестокие. Но один из них в него уверовал, прямо на кресте — и Христос ему сказал: «Нынче же будешь со мной в раю». Ну да, отвечают ему, был такой базар. Допустим. А ты тут при чем? А при том, говорит чепушила. Я, конечно, не Христос. Но я вам официально объявляю — если кто-нибудь тут мне верит, он может на этой лодке вместе со мной уплыть. Одного человека возьму в светлое завтра. Просто за веру в чудо…
Клетка захохотала. Смеялись черти, смеялись жулики у себя на пальмах. Даже сам Плеш смеялся — тоже, видимо, понимал, какую несусветно смешную мульку он только что выдал.
— Надо было на слове ловить, — сказал кто-то из чертей, и клетка опять дружно заржала.
— Не смеши так, — попросил другой, — все говно растрясется, а на дальняк нельзя…
— И че? — спросил другой чертяка, когда смех утих. — Нашелся у него попутчик?
Плеш кивнул.
— Кто?
— Я, — сказал Плеш.
На этот раз в клетке никто не засмеялся. Видимо, все поняли серьезность сделанного только что признания — и теперь вычисляли возможные последствия.
— Че, правда, что ли? — сказал наконец один из нижних чертей.