Весна пришла рано. Как только показалась первая травка, скот после трудной зимы стал набирать силу. Но для перекочевки не хватало коней и верблюдов, и потому на летние пастбища удалось вернуться только летом, когда уже стояла жара. Они снова поселились в поселке Цахиурт-сурь, неподалеку от дороги, и теперь, заслышав гул мотора, оба — и Дого, и Дамиран — бежали со всех ног на вершину холма. «Сын едет». Где бы ни находились они — на пастбище, в степи, где Дого собирала аргал, или в юрте, — едва заслышав шум мотора, они спешили, опережая друг друга, каждому хотелось первым увидеть сына. Не раз бывало: Дого возвращается, а у нее всего лишь полкорзины аргала, или вдруг старик явится с пастбища — половину стада оставил впопыхах. Звякнет, покачнувшись от ветра, ведро, а им кажется, что это идет машина, и они торопятся разбудить друг друга. Но сын все не ехал. А старики неустанно ждали его. Вместо сына приезжали незнакомые шоферы, пили чай, ели, спали и уезжали, а на их место приезжали новые. Старики, надеясь узнать что-нибудь о сыне от проезжающих мимо шоферов, зазывали их в юрту. Так это началось.
Настал первый зимний месяц года Курицы. Сражавшиеся на перевале Джанчху солдаты вернулись домой, медали звенели и сверкали у них на груди. А старики все ждали сына, расспрашивали о нем всех и вся, да только никто ничего не мог им сообщить. Дамиран и жена боялись уехать далеко от этой дороги. Однажды к ним приехал председатель бага. В тот год они остались на зимовку неподалеку от поселка. Председатель завел разговор о зимовке, о сданных продуктах и сырье, а потом вручил им конверт с печатью полевой почты. Горестную весть принес он!
…Сидя в кабине, Дого вспоминает тот далекий день… «Ах, если бы сын вернулся с войны живым, сегодня я сидела бы с ним рядом».
По степной дороге, поднимая клубы красноватой пыли, едут пять машин. Мелькают кусты на обочине, дорога убегает назад. «Вот так бы и сын мой ехал», — думает старая Дого. И степные цветы кивают своими головками, точно соглашаясь с ней: «Да, это так и было бы».
6
Улан-Батор! Это не Цахиурт-сурь, который Дого знает как свои пять пальцев, и даже не сомонный центр. Когда Дого думала о городе, она и представить себе не могла, что он в десять тысяч раз больше, чем Цахиурт-сурь, и в тысячу раз больше, чем сомонный центр. Она никогда раньше не видела многоэтажных зданий. Дома эти были выше телеграфных столбов, что вереницей шагают мимо их поселка. Нет, эти здания, эти дворцы построили не люди, их мог построить могущественный волшебник… Дороги, улицы, площади залиты асфальтом. Через реку протянулись длинные мосты. «Сколько же дней и ночей нужно было работать, чтобы создать всю эту красоту? — думала она, глядя из окна кабины на пробегающие мимо дома. — Да, мы, сельские жители, на такое не способны… У каждого по десять-пятнадцать голов скота, и мы едва-едва справляемся с хозяйством — только и успеваешь кое-как привести в порядок загоны и навесы для скота да изгородь поправить. А наши загоны и навесы для скота, что это за постройки? Высотой — с овцу, длиной — шагов двадцать, просто круглая каменная ограда. Добрые люди, и прежде всего Ойдов, устроили мне такую интересную поездку, чем же я им отплачу, — снова и снова думала она. — Как же ответить на их доброту?»
Жена Левши Ойдова оказалась высокой худенькой приветливой женщиной с нежным смуглым лицом. У них было пятеро детей-погодков. В доме давно уже не было стариков, и, очевидно, поэтому дети сразу привязались к Дого, бегали за ней хвостиком, расспрашивали о деревенских новостях, старались показать ей все самое интересное в городе. Дого отдала хозяйке немудреные гостинцы: «Это все детям: молоко для чая, верблюжий творог, маринованный дикий лук». А своим маленьким друзьям сказала: «Потом я с папой пришлю вам сладкий творог, кислое молоко — степные гостинцы». И невольно подумала: «Вот и у меня появилась невестка».