Доказательство.
Существующая в нас идея бога адекватна исовершенна (но т. 46 и т. 47, ч. II). А потому (по т. 3, ч. III), поскольку
мы созерцаем бога, мы активны, и, следовательно (по т. 59, ч. III), не
может существовать никакого неудовольствия, сопровождаемого
идеей о боге, т.е. (по опр. 7 аффектов) никто не может ненавидеть
бога; что и требовалось доказать.
Королларий.
Любовь к богу не может обратиться в ненависть.Схолия.
Но могут возразить, что, познавая бога как причину всехвещей, мы тем самым видим в нем и причину
неудовольствия. На это я отвечу, что, поскольку мы познаем причины
неудовольствия, оно (по т. 3) перестает быть состоянием пассивным,
т.е. (по т. 59, ч. III) перестает быть неудовольствием; а потому, даже
поскольку мы познаем бога как причину неудовольствия, мы
подвергаемся удовольствию.
Теорема 19.
Доказательство.
Если бы человек стремился к этому, то значит(по кор. т. 17) он желал бы, чтобы бог, которого он любит, не был
богом, и, следовательно (по т. 19, ч. III), желал бы подвергнуться
неудовольствию; а это (по т. 28, ч. III) нелепо. Следовательно, кто
любит бога и т.д.; что и требовалось доказать.
Теорема 20.
Доказательство.
Эта любовь к богу (по т. 28, ч. IV) составляетсамое высшее благо, к которому мы можем стремиться по
предписанию разума и которое обще для всех людей (по т. 36, ч. IV),
и мы желаем, чтобы все наслаждались им (по т. 37, ч. IV). А потому
она не может быть осквернена ни аффектом зависти (по т. 23
опр. аффектов), ни аффектом ревности (по т. 18 и опр. ревности в
сх. т. 35, ч. III). Напротив (по т. 31, ч. III), она должна становиться
тем горячее, чем больше других людей, по нашему воображению,
наслаждаются ею; что и требовалось доказать.
Схолия.
Точно таким же образом мы можем показать, что нетникакого аффекта, который был бы прямо противен этой любви и
которым она могла бы быть уничтожена. А потому мы можем
заключить, что эта любовь к богу есть из всех аффектов самый
постоянный и, поскольку он относится к телу, может уничтожиться
только
вместе с самим телом. Какова его природа, поскольку он относится к
одной только душе, это мы увидим далее.
Таким образом в сказанном мною я изложил все средства против
аффектов, иными словами — все, к чему душа является способной
против аффектов, будучи рассматриваема сама в себе. Отсюда ясно,
что способность души к укрощению аффектов состоит: 1) в самом
познании аффектов (см. сх. т. 4); 2) в отделении аффекта от
представления внешней причины, смутно воображаемой нами (см.
т. 2 и ее сх. и т. 4); 3) в том, что аффекты, относящиеся к вещам,
которые мы познаем, превосходят по времени те аффекты, которые
относятся к вещам, воспринимаемым нами смутно или искаженно
(см. т. 7); 4) в количестве причин, благоприятствующих аффектам,
относящимся к общим свойствам вещей или к богу (см. т. 9 и 11);
5) наконец, в порядке и связи, в которые душа может привести свои
аффекты (см. сх. т. т. 10 и 12, 13 и 14).
Но, дабы лучше уразуметь эту силу души над аффектами, должно
прежде всего заметить, что мы называем аффекты сильными, или
сравнивая аффекты одного человека с аффектами другого и замечая,
что тем же самым аффектом один волнуется более, чем другой, или
сравнивая аффекты одного и того же человека и находя, что один
аффект действует на него или возбуждает его сильнее, чем другой. В
самом деле (по т. 5, ч. IV), сила каждого аффекта определяется
соотношением могущества внешней причины с нашей собственной
способностью. А способность души определяется одним только
познанием; бессилие же или пассивное состояние ее — одним только
недостатком познания, т.е. тем, вследствие чего идеи называются
неадекватными. Отсюда следует, что всего более страдает та душа,
наибольшую часть которой составляют идеи неадекватные, так что
она характеризуется более через свои пассивные состояния, чем
через активные. Наоборот, всего более действует та, наибольшую
часть которой составляют идеи адекватные, так что, хотя ей, может
быть, присуще столько же неадекватных идей, как и первой, однако
для нее более характерным является то, что считается человеческой
добродетелью, чем то, что указывает на человеческое бессилие.
Далее, должно заметить, что душевные беспокойства и неудачи
главнейшим образом берут свое начало от излишней любви к вещи,
подверженной многим изменениям, и которой мы
никогда обладать не можем. Ибо всякий тревожится и беспокоится
лишь о той вещи, которую он любит, и все обиды, подозрения,