Обосновавшись в номере гостиницы, П. позвонил редактору издания, известил о приезде. Обрадованный редактор долго расспрашивал: как П. добрался, как устроился, каково его самочувствие, поминутно прибавляя к месту и не к месту "вот и хорошо, вот и славно". Болтливость редактора начала немного раздражать П.. Чтобы отделаться, спросил: Где и во сколько начнется празднество. Редактор ответил. Затем стал объяснять, кто еще будет присутствовать, но вдруг сославшись на возникшее дело, прибавив, что переговорит обо всем вечером, извинился и повесил трубку.
В номере было тепло, уютно. П. смотрел из окна на широкий проспект, по которому катили от всех сторон автомобили. Большие часы в здании, на другой стороне проспекта, указывали четверть третьего, и в воздухе плыл редкий, крупный снег. П. разложил вещи, отыскал в гостиничной телефонной книге нужный номер, попросил отгладить к вечеру костюм. Он решил пообедать и немного прогуляться по городу.
Сытно поев, П. вышел из гостиницы тепло одетым, довольным собою и жизнью, и не спеша отправился по грязным, от раздавленного снега, улицам, среди толпы людей, озабоченных преддверием праздника. Глядя на украшенные витрины магазинов, вдыхая морозный воздух города, напитанный праздничным ожиданием, он поддался этому настроению, увлекся им.
Озябнув, П. зашел в огромный магазин, долго бродил там, отогреваясь, глазея на товары... Поддавшись суете толпы, купил дорогой галстук, чувствуя удовольствие от покупки, и от того, что праздно бродит, тратит деньги, покупая себе подарки. Ему была по душе эта предпраздничная суета и толчея, и все эти, спешащие по своим делам люди. Побродив вволю, поглазев на разукрашенные витринные стекла магазинчиков, решил: пора возвращаться в гостиницу, привести себя в порядок, поужинать, перед тем, как отправляться на веселье праздника. Выйдя через распахнувшиеся в обе стороны, огромные, стеклянные двери, П. оказался на улице, рядом с грязным, нищим стариком в рваной нейлоновой куртке, натянутой поверх короткого, истертого пальто, сплошь заляпанного снизу ссохшейся грязью. Старик сидел на обрывке картона, отстегнув деревянную ногу, протягивал кроличью шапку - с линялой краской меха - к деловито спешащим, старающимся не замечать нищего, людям, и тонким голосом, сбиваясь с дыхания, без конца пел: "хтистиане милосеттные, подайте Хтиста ади". Старик смотрел своими черными, кроткими глазами куда-то наверх, будто обращался и не к людям вовсе, а к Тому, Кто там, в вышине. П. оказался так близко к нищему, что почувствовал вонь запущенного человеческого тела, немытых волос, запах изнанки жуткой, облезлой шапки. Пряча взгляд, непонятно чего смущаясь, бросил в засаленное нутро этой шапки несколько некрупных денег, и заспешил прочь, едва различая, как нищий, всё тем же напевом, быстро говорил ему вслед: "тай Бох здоовьичка". Отойдя подальше, П. оглянулся и увидел, как хорошо одетый служащий магазина, говорил нищему, брезгливо сморщив лицо, чтобы тот уходил. Старик, видимо привыкший к такому обращению, безропотно подчинился.