Мгновенье спустя хазарин ударил с поворотом, сильно и точно, стремясь провести смертельную линию по шее чужака. Свистнула сабля. Охнул Макар, стоявший дальше всех, испугался за друга. Не разглядел готовности. Не верил, что можно уклониться от такого удара. С двух шагов, с проворотом! Только звон разлетелся.
Но не угадал хазарин. Не угадал. Владимир ждал нападения. И Крутко ждал. О том и предупреждал Ким, указывая на хазар.
Коварство сорвалось. В тени мёрзлых сопок, у дороги на Согдию сражались три хазарина с русскими. Лишь Ким не обнажал клинка. Ждал и тревожно поглядывал в сторону тёмного запада. Полагал, что близко скрываются другие наёмники, эти лишь дозор, если успеют к месту схватки, то всё пропало.
Но ни одного огонька не появилось на дороге, ни топота конницы, ни крика со стороны. Бой завершился быстро. Двое хазар на земле, третий ускользнул, тёмным пятном, подобно летучей мыши метнулся к лошадям, и даже скорый Макар не успел прихватить беглеца.
Конь возмущённо фыркнул, но всадник уже взлетел на хребет, без седла, с ходу подтолкнул пятками, прикрикнул и погнал прочь.
— Чего встали? — возмутился Макар. — Уйдёт.
— Да пёс с ним, — ответил Владимир.
— А ну как приведёт своих?
— Макар, уймись. Нам бежать — только в другую сторону. Верно, Ким? Всё одно скрываться. Времени жаль.
Ким не ответил, присел к раскопанным возам и принялся выискивать самое ценное — письмена, о которых толковал судья. Старые рукописи на папирусе немного весят, а стоят дороже всякого золота.
Друзья подошли к прорицателю, и Макар, верный своему нраву, горячо затараторил:
— А ведь ты нас спас, Кимушка. Как прознал, что затевают поганое? Я бы ни в жисть не догадался. Да и скрытое нашёл. Как? Не могу постигнуть!
— Нетрудно угадать, Макар, — прошептал Ким и дёрнул из земли свёрток. — Мы не нужны в столице. Вы обуза, я стал опасен, знаю лишнее, вижу козни и подлости, а кому это понравится? Однако времени мало, берите хоть сколько-то золота, путь у нас тяжкий, долгий. Не троньте подарков, только монеты, только деньги. Остальное присыпьте землёй. Так спокойней. Собирайтесь и отправимся. Обойти Хазарию дело непростое. Тут не пяти дней, пяти месяцев может недостать...
В этом предсказании Ким не ошибся. Спустя два месяца в голой степи они едва не замёрзли. Скрывались от погони хазарской, но угодили в зимний буран. И окоченевшие, неповоротливые, не способные руки поднять, добрели до островерхих юрт. Спасли лошади, спасли собаки. Чуткие сторожа подняли лай. Пришлось хозяевам, проклиная непогоду, выбраться в стужу и принимать заснеженных лошадок вместе с неподвижными путниками. Лошади кое-как пробили путь к временному стану, а всадники висели мешками, не отвечая на вопросы, не открывая глаз.
Макара и Кима отнесли в одну юрту, Владимира и Крутобора — в другую. Лошадей отхаживали мальчишки, растирали сухим сеном, грели так же старательно, как незнакомцев, потому что люди чужие, а лошади всегда пригодятся. Половцам — куманам лошади дороги. Кочевой народ сдвинулся с прежнего места, и путь предстоит немалый. Весной половецкие поселения потянутся к Волге, где сытно и лошадям, и скоту, и людям. Так решили ханы.
Судьбу несчастных путников тоже решать главам родов, главам племенных союзов — ханам, а пока оружие и золото лежит себе в тёмном закутке. Да и хворым оно ни к чему. Ведь слабому человеку важно отогреться, уклониться от объятий смерти. А со смертью не воюют саблями, её не подкупают золотыми монетами...
Праздник в честь святого Димитрия расстроил императора. Иоанн впервые столкнулся с неповиновением и не знал, что предпринять. Патриарх Полиевкт встретил Цимисхия прохладно, а ведь за ними следили горожане, сотни бездельников набились в храм, глазели и злорадствовали, ещё бы — церковный владыка до сей поры не признает императора.
Стоял, увенчанный тёмным капюшоном, в шаге от невысокого Иоанна, пучил губы, скрытые седой бородой, и громко порицал преступление. Он, носитель христианской добродетели, видите ли, не желает признавать власть цареубийцы.
Всё деньги, всё золото. Всё упирается в проклятые деньги. До Цимисхия доходили слухи, что владыка готов уступить, в обмен на богатства, отобранные указами Фоки.
Иоанн не любил недосказанности. Он шагнул к старцу и, нахально глядя в глаза нависающему, невольно склонившемуся патриарху, спросил:
— А если я покаюсь, отче? Окажу — не убивал Никифора. Не пора ли нам примириться с тем, что есть?