— У нас за Кривду режут язык и клеймят Ланиты. Вира в двадцать монет. А ежели выплатить не можешь в срок две седмицы, уходишь в Яму. А ты подумай, почему Богдан на то мне ничего не сказал, прежде чем вступаться. Девять воев поднялись Десятника спасать, али он увеченный какой, али Я слишком грозен? — ответил Я. — По счёт выродка, Я запомнил, благодарю, что дал понять ваше отношение ко мне. Что же за беда такая у Града вашего, что без урода её не разрешить? — с усмешкой закончил фразу. Видя ошарашенные глаза дружинников, догадался, что наказание за клевету у них помягче.
— Борис, успокойся, его право. Забыл я наказы Дьяка, что такие, как он, чуют ложь и окромя Правды ценности другой не ведают. Прости мой грех и не серчай. То люд страшный, потому мы их стараемся не замечать. Сказывается мне, что ты догадался, почему Рагнар тебя задевал. Ежели обидел чем, дай время искупиться.
— Мать сыра Земля не привечает клятвопреступников и лжецов. Потому солгать на Земле, есть ложью своей оскорбить Бога.
— Так мы на Ладье.
— Та, что на реке, а река на Матери. Если секирой ударить не по голове, а по шапке, то получается — шапка виновна, что голову не уберегла. Били-то по ней. Скажи мне, что рождается не на Земле и не под Небом? То-то же.
— Я подумаю над твоими словами.
Закончив с разъярёнными воями и крепко задумавшимся Богданом, Я присел рядом с Адель. Она обняла меня и положила голову на плечо.
— Не жди от них доверия и защиты, они люди приказа. Сегодня они тебя оберегает, а завтра будут гнать, как зверя, ежели на то повеление их Князя будет.
— Нет в них веры крепкой и силы, но они свободны. Вот ты издалече пришла, много всего видела, а Я за четыре седмицы только Мир краешком увидел, дальше дневного перехода никуда не ходил и только с папенькой. Мы как на верёвке к своему поселению привязаны. Но вот свободой они своей не во благо распоряжаются, а во зло. Возвеличивают Богов не усердием, а ратными делами. Можно подумать, что их Боги только крови и алчут. Истинным то не треба. Матери Земле неважно, где ты живёшь и во что ты одет, мы её дети, что неразумением своим только портим всё и огорчаем Её, Отцу Небо не нужны костры из врагов и Храмы в его честь. А тризну мы справляем только для суда Его. Чтобы вознеслась вместе с дымом душа, да встала на Суд, а там — как прожил свою жизнь, так и уйдёшь за Черту. Ночью с корабля не уходим, на островке нас ждёт Зло. Постарайся уснуть сейчас, потом будет не до сна.
Адель внимательно посмотрела на меня, коротко кивнула головой и полезла на тюки. Ко мне тотчас подошёл Десятник.
— С чего ты решил, что нас чего-то ждёт на острове? Мы всё время на нём стоим, и бед не было.
— Считай это чуйкой. Твой неназываемый друг одержим. Он не остановится. Питье и еду лучше сейчас взять, пока потравы в ней нет. Ночью на Ладье останемся мы с Девой. Если есть на то твоё решение, можешь выставить двоих в охранение.
— Быть посему. Может, нам всем остаться?
— Я выродок, как сказал Борис, мои чудачества никого не удивят. Адель моя спутница. Если останемся все и будет нападение на остров, то как ты будешь пред Корабельщиком объясняться?
— Пару воев в охранение достаточно, чтобы одного-двоих заборонить, а более убийц не бывает. Решено. Борис и Глеб, после того, как сойдём на берег и обустроим лагерь, вернётесь сюда и, чтоб не спать. Утром сменим, в пути подремлите.
— Может, Я на острове останусь? — спросил молодой вой.
— И вправду, Богдан, негоже парню с выродком сидеть, а вдруг подхватишь чего от меня, ума, например, — вернул Я язву Борису. Тот заскрипел зубами, но промолчал, видать, понял, что прошлый раз перегнул палку. — А ежели, как ты сказал, то ставь за Старшего меня, а чтобы ссоры не было, сейчас объяви.
— Во всём слушайтесь Босика, в рамках разумного. Готовимся лагерь ставить, землю уже из-за тумана видно!
— Зачем ты так? Он же горяч, потом палки будет в колёса ставить.
— На острове ему не жить оттого, что ярый больно. А тут не уснёт из-за злобы. Две пользы одним словом сделал, — говорил Я достаточно громко, дабы в тихом трюме речь все услышали. — А за питьё и снедь позабыли.
Тотчас Борис вышел вместе со вторым. Я же взял в руки дневник, ночь длинная, а прочитать и осмыслить многое ещё нужно.
''День четырнадцатый''