Читаем Хребты Саянские. Книга 1: Гольцы. Книга 2: Горит восток полностью

В романе хорошо раскрыта роль железной дороги — этого крупнейшего капиталистического предприятия — в коренном изменении доселе застойной и глухой сибирской жизни. Быстрее других почувствовали опасность «революционной заразы» наиболее «чуткие» из лагеря хозяев. Городской голова Баранов, если бы мог, запретил опасное, на его взгляд, строительство.

«Деповщина?! Слесаря?! Дымом, мазутом поганить город? Не дам!.. Слава тебе господи, в городе тихо, спокойно. Каждый своим домом живет, в казну, что с него причитается, платит, в бога верует, в церковь ходит, не требует для себя ничего. А тогда? Как наедут бездомные да бесштанные…»

Но законы капиталистического развития, требующие все новых и новых рынков сбыта и источников сырья, коснулись уже и заштатного городка Шиверска. Если городской голова панически боится «железки», то промышленник Василев, купец Федоров смотрят на железную дорогу, как на удобное средство эксплуатации и наживы. Ненавидя «деповщину», они вместе с тем уже не могут обойтись без нее.

В самом деле, кто сейчас Иван Максимович Василев? Бесспорно, уважаемый в городе человек, богатый, но при всем том из тех, кого народ презрительно называет «карагасниками»: выражаясь языком экономистов, его рынком сбыта являются северные туземные племена — эвенки и ненцы. Такой рынок его уже не удовлетворяет. Его паровые мельницы больше стоят, чем работают. Постройку консервного завода без железной дороги вряд ли стоит и затевать. «Что же я по баночке их, что ли, буду продавать? Вот здесь? Кто их купит?» — зло жалуется он Баранову. Железная дорога для него крайне необходима.

Писатель тонко вскрывает сложную диалектику борьбы в среде промышленников, которая развертывается тем сильнее и тем подчас драматичнее, чем быстрее и решительнее проникает в Сибирь капитализм. В первой части первой книги лагерь «хозяев» еще патриархально замкнут, все не только хорошо знакомы друг с другом, но могут при случае помочь друг другу. Промышленность и торговля развиты настолько слабо, что конкурентов пока ни у кого нет. Зато во второй части («Лес шумит») и в последующих книгах мы становимся свидетелями быстро разрастающейся ожесточенной борьбы между столпами города. «…Кто не устоит, того съедят. Ты это тоже запомни…» — говорит Василев несколько простоватому Луке.

Один из наиболее удачных образов промышленников-конкурентов — Петруха Сиренев. Это зловещий образ отвратительного стяжателя, идущего ради наживы буквально на все: на воровство (кража золота у Порфирия), на брак по расчету (с дочерью Баранова), на убийство… Сюжетная линия, связанная с Сиреневым, удачно разработана во всех книгах романа. Мы видим, как постепенно «матереет» этот хищник. Он строит мельницы (конкурируя с Василевым), пускает завод, вступает в родственные связи с городским головой… Мастерство романиста оказалось здесь не только в том, что он сумел нарисовать впечатляющий образ сибирского Разуваева, но и в том, как тесно переплел он его судьбу с судьбами других героев романа. Петруха Сиренев, как можно подозревать, и был незаконным отцом ребенка Лизы и виновником, таким образом, ее многолетней разлуки с Порфирием: он ограбил мать Лизы — Клавдею; он согнал с земли Дарью Фесенкову и убил ее мужа — Еремея. Причем весь образ создан всего лишь несколькими драматическими, сильно написанными эпизодами.

Проникновение капитализма в Сибирь проходило не без содействия иностранных дельцов, беззастенчиво и хищнически относившихся к богатствам края. К 1905 году в одной только Англии было создано 25 акционерных компаний по эксплуатации сибирских золотых приисков. С. Сартаков глубоко раскрывает и эту сторону капитализации Сибири. Проведением железнодорожной трассы руководит Густав Евгеньевич Маннберг — немец, но русский подданный, готовый, однако, работать за американские деньги и мечтающий в конце концов уехать в Японию, где, по его сведениям, больше платят. В разговоре между Маннбергом и французом Лонк де Лоббелем (американским подданным) выясняется, что оба они — подданные одного властелина — золота (неважно, представлено ли оно в рублях, долларах или английских фунтах).

«Я свободно продаю свой труд тому, кто больше платит». — говорит Маннберг. Знаменательно, что в конце романа к такой же формуле жизни придет и Василев — русский промышленник, любящий порисоваться патриотизмом. Во время русско-японской войны он ведет крупные переговоры с иностранными фирмами, не прочь вступить в деловые отношения и с японцами. Так обнажается антинародная, антинациональная физиономия русской буржуазии, сомкнувшейся в своих интересах с иностранным капиталом.

Перейти на страницу:

Все книги серии Библиотека сибирского романа

Похожие книги

И власти плен...
И власти плен...

Человек и Власть, или проще — испытание Властью. Главный вопрос — ты созидаешь образ Власти или модель Власти, до тебя существующая, пожирает твой образ, твою индивидуальность, твою любовь и делает тебя другим, надчеловеком. И ты уже живешь по законам тебе неведомым — в плену у Власти. Власть плодоносит, когда она бескорыстна в личностном преломлении. Тогда мы вправе сказать — чистота власти. Все это героям книги надлежит пережить, вознестись или принять кару, как, впрочем, и ответить на другой, не менее важный вопрос. Для чего вы пришли в эту жизнь? Брать или отдавать? Честность, любовь, доброта, обусловленные удобными обстоятельствами, есть, по сути, выгода, а не ваше предназначение, голос вашей совести, обыкновенный товар, который можно купить и продать. Об этом книга.

Олег Максимович Попцов

Советская классическая проза
О, юность моя!
О, юность моя!

Поэт Илья Сельвинский впервые выступает с крупным автобиографическим произведением. «О, юность моя!» — роман во многом автобиографический, речь в нем идет о событиях, относящихся к первым годам советской власти на юге России.Центральный герой романа — человек со сложным душевным миром, еще не вполне четко представляющий себе свое будущее и будущее своей страны. Его характер только еще складывается, формируется, причем в обстановке далеко не легкой и не простой. Но он — не один. Его окружает молодежь тех лет — молодежь маленького южного городка, бурлящего противоречиями, характерными для тех исторически сложных дней.Роман И. Сельвинского эмоционален, написан рукой настоящего художника, язык его поэтичен и ярок.

Илья Львович Сельвинский

Проза / Историческая проза / Советская классическая проза
Плаха
Плаха

Самый верный путь к творческому бессмертию – это писать sub specie mortis – с точки зрения смерти, или, что в данном случае одно и то же, с точки зрения вечности. Именно с этой позиции пишет свою прозу Чингиз Айтматов, классик русской и киргизской литературы, лауреат самых престижных премий, хотя последнее обстоятельство в глазах читателя современного, сформировавшегося уже на руинах некогда великой империи, не является столь уж важным. Но несомненно важным оказалось другое: айтматовские притчи, в которых миф переплетен с реальностью, а национальные, исторические и культурные пласты перемешаны, – приобрели сегодня новое трагическое звучание, стали еще более пронзительными. Потому что пропасть, о которой предупреждал Айтматов несколько десятилетий назад, – теперь у нас под ногами. В том числе и об этом – роман Ч. Айтматова «Плаха» (1986).«Ослепительная волчица Акбара и ее волк Ташчайнар, редкостной чистоты души Бостон, достойный воспоминаний о героях древнегреческих трагедии, и его антипод Базарбай, мятущийся Авдий, принявший крестные муки, и жертвенный младенец Кенджеш, охотники за наркотическим травяным зельем и благословенные певцы… – все предстали взору писателя и нашему взору в атмосфере высоких температур подлинного чувства».А. Золотов

Чингиз Айтматов , Чингиз Торекулович Айтматов

Проза / Советская классическая проза