Читаем Хребты Саянские. Книга 1: Гольцы. Книга 2: Горит восток полностью

Показывая тесную связь русской буржуазии с иностранным капиталом, предательство ею национальных интересов, общую для них ненависть к революций, писатель чужд какого-либо упрощенчества и схематизма. Мы видим, что Василев и другие русские промышленники, готовые пойти на службу к иностранцам, смертельно боятся в то же время экономического соперничества с ними. Вот почему и Василев и Баранов настроены против проекта Лонк де Лоббеля отдать железную дорогу в концессию американцам. «—Так ведь они задавят своими товарами нашу промышленность… Как вы не понимаете этого! — побагровел Василев. — Пусти свинью за стол, она и ноги положит на стол! И ваших девяносто девять лет не успеют пройти, как от русской промышленности следа не останется. Мы станем колонией Америки».

Только страх перед конкуренцией подогревает у Василева его казенный, квасной патриотизм. Такой «патриотизм», разумеется, не мешает ему, когда он уверен в выгодном исходе сделки, попирать национальные русские интересы.

Так же сложно обстоит дело и с отношением буржуазии Шиверска к революции. С. Сартаков чужд и здесь какого-либо примитивизма. В первой книге буржуазия — ревностный защитник царского престола. Но в ходе революции буржуазия меняла свое отношение к царизму. Василев, например, понял, что некоторыми плодами революции вполне можно воспользоваться, и он вскоре, преодолев свой страх перед ней, начинает заигрывать с революцией. В последней книге романа мы видим его в кругу представителей, различных буржуазных партий жертвующим на революцию сто рублей.

Сочувствие революции кончается с появлением манифеста 17 октября.

Как видим, поведение правящих партий в канун и во время революции раскрывается С. Сартаковым глубоко и верно.

Основное внимание писатель уделяет изображению народа. Порфирий и Лиза Коронотовы, их трагическая судьба находятся в центре книги.

В критике как-то выражалось сомнение — могут ли Порфирий и Лиза быть типичными представителями революционной рабочей массы тогдашней Сибири. Критиков, очевидно, смущало резкое своеобразие их индивидуальных судеб. Писатель правильно поступил, когда сущность сложнейшего процесса революционизирования рабочего класса Сибири раскрыл не в виде голого, «сущностного» тезиса, не в виде плоскостной иллюстрации, а в конкретных, индивидуальных человеческих образах.

Да, Порфирий и Лиза вначале — не рабочие. Более того, даже тогда, когда началось строительство железной дороги, когда выросли депо и ремонтные мастерские, когда в городе образовалась целая рабочая слобода, — даже тогда оба они испытывают к рабочим если не презрение, то опаску. Тяжелая жизнь, которую они вели оба, была для них обычной и вечной в своей горькой нужде. Рабочие принесли в их жизнь что-то непонятное, новое, чуждое. Они не облегчили ее, а лишь сделали беспокойной и тревожной. Так думают не только Лиза и Порфирий, но и многие другие бедняки. «Железка, язви ее, — вздыхает бабка Аксенчиха, — это она одна всякой погани натащила». Появление первых прокламаций поселило в душе Лизы какой-то суеверный страх перед «бунтовщиками». Она «боязливо оглядывала заборы: не наклеены ли где листовки».

Порфирий тоже долгое время не верит в самую возможность облегчения жизни для трудящегося человека. Этот своеобразный философ из народа думает вначале совсем уйти от людей, от их несправедливости в глухую тайгу. Золотой мечтой его жизни становится маленькая избушка на Джуглыме, в непроходимых таежных дебрях — охота, рыбная ловля, жизнь в одиночку. «Схимничеству» Порфирия способствует и то обстоятельство, что он по воле хулигана, обесчестившего его невесту, лишился и семейного счастья.

Конечно, это не простой и гладкий путь в революцию. Поверхностному взгляду некоторые события из жизни Порфирия и Лизы (причем события, определявшие надолго их жизненный путь) могут показаться случайными. Действительно, насилия над Лизой, послужившего причиной долголетней разлуки супругов, могло и не быть. Здесь и впрямь много случайного. Однако жизнь семьи Коронотовых была настолько тяжела и безысходна в своей нужде, настолько много случайностей могло легко разрушить горькое и недолговечное счастье Лизы и Порфирия, что так ли уж важно, что именно в конце концов разрушило их жизнь? Ведь ни упорная работа на вывозке леса, за которую не заплатили ни копейки, ни «схимничество» на Джуглыме не помогли обрести Порфирию твердой почвы под ногами.

Впервые эта почва под ногами появилась у обоих тогда, когда они оказались среди железнодорожного рабочего люда.

С. Сартаков превосходно показал всю трудность и волнующую радость этих первых шагов, которые делают одинокие и закабаленные люди.

Перейти на страницу:

Все книги серии Библиотека сибирского романа

Похожие книги

И власти плен...
И власти плен...

Человек и Власть, или проще — испытание Властью. Главный вопрос — ты созидаешь образ Власти или модель Власти, до тебя существующая, пожирает твой образ, твою индивидуальность, твою любовь и делает тебя другим, надчеловеком. И ты уже живешь по законам тебе неведомым — в плену у Власти. Власть плодоносит, когда она бескорыстна в личностном преломлении. Тогда мы вправе сказать — чистота власти. Все это героям книги надлежит пережить, вознестись или принять кару, как, впрочем, и ответить на другой, не менее важный вопрос. Для чего вы пришли в эту жизнь? Брать или отдавать? Честность, любовь, доброта, обусловленные удобными обстоятельствами, есть, по сути, выгода, а не ваше предназначение, голос вашей совести, обыкновенный товар, который можно купить и продать. Об этом книга.

Олег Максимович Попцов

Советская классическая проза
О, юность моя!
О, юность моя!

Поэт Илья Сельвинский впервые выступает с крупным автобиографическим произведением. «О, юность моя!» — роман во многом автобиографический, речь в нем идет о событиях, относящихся к первым годам советской власти на юге России.Центральный герой романа — человек со сложным душевным миром, еще не вполне четко представляющий себе свое будущее и будущее своей страны. Его характер только еще складывается, формируется, причем в обстановке далеко не легкой и не простой. Но он — не один. Его окружает молодежь тех лет — молодежь маленького южного городка, бурлящего противоречиями, характерными для тех исторически сложных дней.Роман И. Сельвинского эмоционален, написан рукой настоящего художника, язык его поэтичен и ярок.

Илья Львович Сельвинский

Проза / Историческая проза / Советская классическая проза
Плаха
Плаха

Самый верный путь к творческому бессмертию – это писать sub specie mortis – с точки зрения смерти, или, что в данном случае одно и то же, с точки зрения вечности. Именно с этой позиции пишет свою прозу Чингиз Айтматов, классик русской и киргизской литературы, лауреат самых престижных премий, хотя последнее обстоятельство в глазах читателя современного, сформировавшегося уже на руинах некогда великой империи, не является столь уж важным. Но несомненно важным оказалось другое: айтматовские притчи, в которых миф переплетен с реальностью, а национальные, исторические и культурные пласты перемешаны, – приобрели сегодня новое трагическое звучание, стали еще более пронзительными. Потому что пропасть, о которой предупреждал Айтматов несколько десятилетий назад, – теперь у нас под ногами. В том числе и об этом – роман Ч. Айтматова «Плаха» (1986).«Ослепительная волчица Акбара и ее волк Ташчайнар, редкостной чистоты души Бостон, достойный воспоминаний о героях древнегреческих трагедии, и его антипод Базарбай, мятущийся Авдий, принявший крестные муки, и жертвенный младенец Кенджеш, охотники за наркотическим травяным зельем и благословенные певцы… – все предстали взору писателя и нашему взору в атмосфере высоких температур подлинного чувства».А. Золотов

Чингиз Айтматов , Чингиз Торекулович Айтматов

Проза / Советская классическая проза