35
Случайные вскрытия в Киеве, конечно, продолжались (их подробный перечень: Самойловський, б.г.). Небольшие работы вели и в Центральной России — в Боголюбове впервые открыли стены замка, а в Старой Рязани В. А. Городцов раскопал придел в храме, найденном еще Д. Тихомировым (Воронин, 1961-62,1, 205; Монгайт, 1955, 78–79).36
Им были предприняты в 1928 г. первые серьезные обследования Бельчиц-кого монастыря в Полоцке, церкви в Гродно и других памятников. Позже он примет участие в исследованиях Софийского собора и памятников Спасо-Евфимиевского монастыря в Полоцке (интересно, что его мнение о поздней датировке западных апсид Софийского собора окажется верным — хотя руководитель работ Е. А. Ащепков был уверен в их изначальности).37
Постепенно включаются и совершенствуют методы работ местные организации. В 1940 г., например, Новгородский музей организовал удачные, хотя и не завершенные раскопки церкви Бориса и Глеба в Детинце. Стремление открыть как можно больше идет в это время иногда даже в ущерб качеству (работы ИИМК Украинской Академии наук на храмах в Вышгороде, Михайловском Златоверхом монастыре, церкви Георгия).38
Например, основная часть знаменитого труда Н. Н. Воронина была сделана к 1941 г. и защищена как диссертация («Владимиро-Суздальское зодчество XI–XIII вв.» Докт. дисс. // Архив ИА. Разд.2. № 359, 1941 г.), но полная публикация состоялась только после войны, через два десятилетия (Воронин, 1961—62).39
Отдельные неудачные исследования храмов (И. Д. Белогорцева в Смоленске, Е. А. Ащепкова в Полоцке, Е. Д. Корж на Золотых воротах Киева, В. Р. Тарасенко в Минске) были подвергнуты справедливой критике и не очень сказались на общем высоком уровне исследований. Неполны были публикации А. А. Ратичем раскопок ансамбля в Звенигороде на Белке и некоторые другие (Монгайт, 1953; Воронин, 1951; Алексеев, 1966, 203–206).40
В методическом сборнике «Практика реставрационных работ» (1958) прекрасный историк церковной архитектуры П. Н. Максимов рекомендует тщательнейшую фиксацию деталей (цоколей, фундаментов и пр.) — но ни слова не говорит об убираемом при раскопках слое; А. Д. Варганов ограничивается указанием на необходимость раскопок, и т. п.41
В 1938 г. экспедиция А. В. Арциховского, работая вблизи Николо-Дворищенского собора и церкви Пятницы в Новгороде, дала образец составления хронологической шкалы участка между храмами на основе датированных строительных прослоек, вещей и стратиграфии. Б. А. Рыбаков при работах на руинах Благовещенской церкви в Чернигове сумел продемонстрировать перспективы всесторонней культурно-исторической и политической интерпретации в церковном строительстве. Позже, повторив за В. А. Богусевичем раскопки храма в Путивле, ему удастся сузить стратиграфическую дату до одного десятилетия, а при раскопках храма в Белгородке — применить метод последовательной очистки здания и получить полный контур стен при сохранении нескольких стратиграфических разрезов (при этом был открыт и лежавший ниже деревянный храм). Образцом работ на особенно плохо сохранившихся, испорченных многими перекопами памятниках можно считать и раскопки 1950-х гг. Д. А. Авдусина в Смоленске (Авдусин, 1957; Он же, 1962).ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Ставя точку, чувствую, что прощаться с книгой еще не пора. Уже в предисловии говорилось о том, как много интересных эпизодов и острых проблем осталось за ее пределами. Причиной тому не только крайняя ограниченность времени, предоставленного для составления пособия, но и недостаточная разработанность материала; целый ряд тем пока сравнительно мало затронут специальным изучением: нет, например, исследования по взаимоотношениям между церковной и светской наукой в России XIX в.; отсутствуют единые сводки для поздней археологии центральноевропейских и части западноевропейских стран.
С некоторыми темами, особенно в области отечественной археологии, заинтересованный читатель может знакомиться сам, поскольку недавно появившиеся публикации это позволяют. Укажем на удачный опыт применения комплексных методов археологии и ландшафтоведения для восстановления церковной топографии русского средневековья (работы Н. А. Макарова, С. З. Чернова и др.); на первые конкретно-исторические исследования по истории символики русской церковной архитектуры (Бусева-Давыдова, 1989) и литургически значимых элементов храмового интерьера (Чукова, 1991; Она же, 1995). Интереснейшие споры, ведущиеся в науке по вопросу об отражении процесса распространения христианства в древностях Руси, можно проследить по обзорам В. Я. Петрухина, А. В. Чернецова и др. (Петрухин, 1995; Чернецов, 1997).