Читаем Кладовая солнца. Повести, рассказы полностью

Работа над «Кладовой солнца» была знаменательно связана с переживанием пасхальных событий 1945 года, ставших катализатором творческого процесса. Дневники свидетельствуют, как задуманный рассказ превращается в сказку, как идут поиски заглавия, которое в окончательном варианте оказывается символическим и многослойным. Сюжет выстраивается вокруг знаковых пасхальных символов: пути и света. В путь дети выходят затемно, дружно, в единении с природой приветствуют рассвет, но в момент ссоры солнце затмевает серая хмарь. В беду они попадают не потому, что ошиблись в выборе, каждый предлагал путь верный, – но потому что, настаивая на своей, единственно верной «правде», забыли о другом. Каждый сошел со своей тропы, каждый сбился с истинного пути и заблудился. Настя – повинуясь женской жадности, Митраша – мужской самонадеянности. Удержать от неверного шага, помочь вернуться на путь истинный мог бы друг-другой, но его рядом не оказалось. В борьбе за себя, настаивая на своем, они оказываются уязвимы. Не только достижение заветной цели, сама жизнь детей оказалась под угрозой.

Место, куда отправит Пришвин своих героев, символично. Полянка, красная как кровь от обилия клюквы, в повествовании обозначена как «палестинка». Но искать ее надо на болоте, и рядом с завещанной отцом палестинкой таится угроза невидимая, знаменательно названая Слепой Еланью. Болото же называется Блудово, и рассказчик иронично напоминает, будто в старину люди верили, что в болоте черти живут. В Блудовом болоте дети не только заблудились, но и заблуждались, поддавшись почти звериному началу и растеряв человечность. Лесной мир, куда лежит их путь, – таинственный, богатый и щедрый, но вместе с тем тревожный, порой враждебный. Вот крикнул заяц, призывая зайчиху, вот ухает выпь в поисках подруги – эти звуки тревожат Настю, но брат, помня отцовскую науку, все объясняет. Он сумеет растолковать и журавлиную радость при восходе солнца, и одинокую тоску голодного волка. Вслушиваясь в голоса леса, в зовы ненависти и любви, дети постигают реальную сложность бытия, в котором добро и зло переплетены.

Особую роль в этом хоре Пришвин отводит сосне и ели, их борьбе друг с другом. Они будут композиционным стержнем и камертоном сюжетного ритма. «Когда застонали деревья, все части расположились, как металлические опилки под полюсом магнита», – вспоминает писатель. История двух деревьев, которые растут из одной ямки и, сплетаясь корнями и ветвями, мучают друг друга в борьбе за питание, свет и воздух, – строится как параллель истории детей. Они тоже растут вместе в суровом мире, но выживают потому, что поддерживают друг друга. Борьба с другим за себя и борьба с собой за другого, извечный спор, противостояние звериного и человеческого. На жалобный вой деревьев откликаются одинокие волк и собака. И смысл этих образов повествователь обозначит прямо: «Ты, прохожий, побереги свою жалость не для того, кто о себе воет, как волк, а для того, кто, как собака, потерявшая хозяина, воет, не зная, кому же теперь, после него, ей послужить».

Прежде всегда дружные, словно поддавшись природному началу, в лесу дети ссорятся. Как в сказке, герои оказываются на распутье – в прямом и переносном смысле. У Лежачего камня им предстоит сделать символический выбор между путем торным и узким, традиционно – путем в ад или на небеса. Но у Пришвина он представлен иначе. Речь не о соблазне и праведности, а о выборе мужском и женском. Женщина, чье предназначение – порождать и хранить жизнь (не случайно Настя сравнивается с курочкой), выберет путь безопасный и надежный, путь долгий, но проверенный чужим опытом. Мужчина готов рискнуть ради того, чтобы быстрее достичь заветной палестинки, доверяя совету отца и указанию компаса. Каждый по-своему прав: по замыслу автора, обе тропы приводят к общей цели и дальше уже не расходятся. Стараясь доказать свою правоту, разными путями стремились брат и сестра к цели, но, достигнув ее поодиночке, не смогли бы воспользоваться своими преимуществами. Митраша мог оказаться там раньше – но ему, голодному, некуда было бы собирать клюкву, ведь корзина-то у сестры. Еда, которую взяла с собой Настя, теперь завалена клюквой, а девочка не может вернуться домой: она беспомощна и беззащитна без Митраши.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Переизбранное
Переизбранное

Юз Алешковский (1929–2022) – русский писатель и поэт, автор популярных «лагерных» песен, которые не исполнялись на советской эстраде, тем не менее обрели известность в народе, их горячо любили и пели, даже не зная имени автора. Перу Алешковского принадлежат также такие произведения, как «Николай Николаевич», «Кенгуру», «Маскировка» и др., которые тоже снискали народную любовь, хотя на родине писателя большая часть их была издана лишь годы спустя после создания. По словам Иосифа Бродского, в лице Алешковского мы имеем дело с уникальным типом писателя «как инструмента языка», в русской литературе таких примеров немного: Николай Гоголь, Андрей Платонов, Михаил Зощенко… «Сентиментальная насыщенность доведена в нем до пределов издевательских, вымысел – до фантасмагорических», писал Бродский, это «подлинный орфик: поэт, полностью подчинивший себя языку и получивший от его щедрот в награду дар откровения и гомерического хохота».

Юз Алешковский

Классическая проза ХX века
Фосс
Фосс

Австралия, 1840-е годы. Исследователь Иоганн Фосс и шестеро его спутников отправляются в смертельно опасную экспедицию с амбициозной целью — составить первую подробную карту Зеленого континента. В Сиднее он оставляет горячо любимую женщину — молодую аристократку Лору Тревельян, для которой жизнь с этого момента распадается на «до» и «после».Фосс знал, что это будет трудный, изматывающий поход. По безводной раскаленной пустыне, где каждая капля воды — драгоценность, а позже — под проливными дождями в гнетущем молчании враждебного австралийского буша, сквозь территории аборигенов, считающих белых пришельцев своей законной добычей. Он все это знал, но он и представить себе не мог, как все эти трудности изменят участников экспедиции, не исключая его самого. В душах людей копится ярость, и в лагере назревает мятеж…

Патрик Уайт

Классическая проза ХX века