— Зачем мне какое-то там место «Правой руки», что ты себе напридумывал?! Мы все друзья, в одинаковой степени! И для меня одинаково важны что Тсуна, что ты, что Рёхей… Что ты вечно цепляешься за этот «титул», как ребенок за игрушку? Очнись уже! Это не я идиот, а ты! Вместо того, чтобы дружить, хочешь служить, вместо того, чтобы искренне смеяться, зацикливаешься на какой-то чуши! Мы не коллеги, не босс и подчиненные, не Хранители и лидер мафиозного клана! Мы — друзья! Так какого чёрта, Хаято?! Для тебя что, важен только титул, а дружба — плевать на нее?! Что ты творишь всё это время? Тебе на нас что, плевать?!
Ядовитыми стрелами слова проникали в сознание подрывника. Он не отвечал — просто смотрел на собственную кровь, медленно и словно нехотя покрывавшуюся коричневой коркой. Он не хотел соглашаться с обвинениями, но не мог возразить. Просто потому, что для него самым важным было — быть нужным своему лучшему другу, Саваде Тсунаёши. И он видел лишь один способ его не потерять: стать идеальной «Правой рукой». Глупо, наивно, по-детски… Но ведь ему было всего семнадцать.
А может, уже семнадцать? И пора было начинать взрослеть?
— Прости, — хриплый тихий шепот. — Все… простите. Я просто боялся потерять дружбу…
— Ну и зря, — ответил Савада и подал ему руку. — Мне главное, чтобы мои друзья рядом были, а все эти титулы только напрягают.
— Простите оба…
— Придурок, — бросил Ямамото беззлобно, и стало ясно, что ярость в нем начала утихать. Причем очень и очень быстро — спустя пару секунд он встряхнулся, потер лицо и предпринял слабую попытку улыбнуться…
— Помогите мне, — привлек их внимание к куда более важной проблеме Савада, не дав опомниться. — Киоко-чан в заложниках. Снова. И охрана угрожает ее взорвать.
Парни переглянулись. Общая опасность всегда сплачивала их куда лучше задушевных разговоров. А потому, кивнув друг другу, они со всех ног бросились к складам, на ходу проверяя оружие.
========== 43) Фатуум ==========
Дождь успокаивал. Он шел только в одном участке поляны и расслаблял, расслаблял, расслаблял… Ласточка, кружившая над двумя мужчинами, отступавшими к лесу с пленницей, распыляла на них едва различимые частицы голубого Пламени Дождя. И этот успокаивающий дождь следовал за охранниками Хоффмана неотступной пеленой. Сам немец давно растворился в лесу.
Мужчины зевали, не в силах противостоять мощнейшему нейролептику. Их ноги словно наливались свинцом и отказывались двигаться. Руки всё меньше сжимали запястья девушки. Киоко тоже зевала, и, казалось, могла заснуть в любую секунду. Внезапно ласточка спикировала вниз, подчиняясь приказу своего хозяина, и несильно клюнула девушку в ногу. Та встрепенулась, один из охранников вяло махнул рукой. Боль — лучший психостимулятор, способный разбудить кого угодно. И потому ласточка девушку не щадила.
Раз за разом птица взмывала вверх, осыпала врагов успокаивающими голубыми искрами и пикировала вниз, неизменно нанося мощный удар клювом по и так впивавшимся в болевые точки узлам веревки. И Киоко, попадавшая под умиротворение дождя, приходила в себя от боли. А ее охранники всё больше расслаблялись и уже даже не замечали проносившуюся у самой земли птицу.
Палец араба соскользнул с кнопки детонатора. Ласточка пролетела перед Киоко и клювом вспорола кожу на ее груди. Девушка, осознавшая, что ей дали шанс, рванулась в сторону. Один короткий рывок, и тело пронзила адская боль. Затекшие руки будто прокололи сотни игл, ноги взорвались тупой пульсирующей болью, словно их переломали и оставили без гипса. Киоко не вскрикнула — только слезы брызнули из глаз с новой силой. Она откатилась в сторону, а осознавшие, что лишились добычи, мужчины кинулись за ней, но… было уже поздно.
Пара точных движений, расчертивших воздух оранжевыми вспышками, и они оказались на земле. Без сознания, как недавно Сасагава Рёхей. А Тсуна, не глядя на врагов, кинулся к пытавшейся откатиться подальше Киоко. Ямамото вернул ласточку — единственное оружие атрибута дождя, что взял в этот раз с собой, а Гокудера кинулся к потерявшим сознание охранникам — проверять, нет ли у бомбы таймера. Его не оказалось, зато парень смог от души, очень крепко связать руки араба собственным галстуком, предварительно разминировав пояс смертника. А Ямамото тем временем копошился неподалеку, пытаясь связать немцу и руки, и ноги. Только вот если руки удалось обмотать галстуком, что делать с ногами парень не знал, и решил воспользоваться шнурками жертвы — галстуков у охраны Хоффмана не наблюдалось.
Пока в одной части поля время неслось вперед семимильными шагами, в другой оно попросту замерло.
— Погоди, сейчас, Киоко-чан, я тебя развяжу, — Тсуна тараторил как заведенный, осторожно пытаясь распутать узлы, а девушка лежала на боку, судорожно всхлипывая, и кусала губы. Не от боли — от чувства вины. Вот только ее никто ни в чем не винил.