Наконец Тсуна понял, что узлы завязаны слишком крепко, прошипел что-то неразборчивое, а затем пережег Пламенем веревку, соединявшую лодыжки девушки. Стало легче — веревка неохотно начала поддаваться. Наконец освободив Киоко, словно бабочку из куколки, он отшвырнул мерзкую веревочную гадюку и прижал девушку к себе. Крепко. Словно обещая никому никогда не отдавать.
— Прости, Тсуна, я не думала… — пробормотала она, всхлипывая. Слезы катились по щекам, хотя боли не было, и это било по Саваде даже сильнее, чем слезы боли. Потому что она винила себя в его промахе. Но в промахе ли?..
— Не извиняйся, это я виноват, — перебил ее Савада, но ему не дали договорить. Киоко трясущимися руками вцепилась в воротник его пиджака и быстро заговорила:
— Прости меня. Мне принесли письмо, сказали, просила передать какая-то женщина с улицы. Горничная принесла. Мы с ней… хорошо общались. Я прочитала, а там… Это от него было, от Хоффмана! Он не пытался меня обмануть, точнее, пытался, но… Тсуна, всё не так было!
Она всхлипнула, горячая капля упала на шею Савады, и он закусил губу.
— Ты говорил, нас хитростью из дома выманят, но он написал… написал, что если я не выйду добровольно, на штаб нападут. И что Нану-сан обязательно убьют… А еще написал, что если я умру ради его побега, он оставит тебя в живых… Тебя и братика… всех… Я… прости меня, я думала, что лучше так, чем если в штабе опять будет… бой… Многие бы умерли, не хочу! Не хочу, чтобы кто-то умирал! Прости меня…
— Ты не виновата, — прошептал Тсуна и закрыл глаза. Злости не было, как и ярости, ненависти, обиды… не было даже чувства вины. Только обреченная мысль: «Он на шаг впереди, потому что знает, как нами манипулировать. Он слишком умный. А я идиот. Я должен стать умнее. Видео у нас уже есть. Только на нем нет звука. Мы так и не успели записать признание. А оно необходимо. И я его получу. Даже если придется…»
— Прости меня, Киоко, — голос был тихий и на удивление спокойный. — Я сейчас уйду, потому что его должен кто-то остановить. Если удастся, я или поймаю его, или убью. Если нет, умру сам.
Девушка вздрогнула, но Тсуна не дал ей сказать и слова — лишь крепче прижал к себе и выдохнул прямо в ухо:
— Если я вернусь, дай мне ответ… А пока ничего не говори, — два сердца синхронно замерли, и едва слышный голос произнес: — Люблю тебя, Киоко. Прости.
Тсуна быстро встал, на его перчатках загорелось рыжее Пламя, и в следующую секунду воздух расчертил след, похожий на хвост кометы. Ветер звенел в ушах уносившегося прочь парня, а девушка, не прислушавшаяся к его просьбе, повторяла как мантру одно и то же. «Люблю, люблю, люблю, люблю…»
И Тсуна ее услышал.
***
Холодное январское небо остудило голову и заставило сбросить скорость. Тсуна огляделся, но не обнаружил и следа машины Хоффмана. Припомнив карту местности, Савада вспомнил возможные пути отхода, сравнил их с направлением, в котором скрылся немец, и выбрал для проверки лесную дорогу, выводившую в близлежащий город. Однако стоило лишь ему рвануться в ту сторону, как рядом с ним возник призрак девушки, утратившей все былые эмоции. Под глазами ее отчего-то залегли глубокие тени, а губы были мертвенно бледного, почти серого цвета.
— Можешь мне не верить, — тихо сказала она, — но его там нет. Он выбрал другой путь.
Тсуна не ответил.
— Мое желание сообщить тебе эту информацию выше твоего ее получить, поэтому я скажу. Что делать дальше, решай сам.
Тсуна притормозил.
— Он в загородном доме, расположенном к северу отсюда, в пяти минутах полета. Туда уже вызван вертолет, но ты еще успеваешь. После он отправится в Берлин, и любая попытка поговорить закончится обвинением во вторжении в частную собственность. Но этот дом ему не принадлежит. Поэтому Хоффман очень хочет побыстрее оттуда убраться. Он уязвим.
— Почему ты мне это говоришь? — тихо спросил Савада, зависнув в воздухе и посмотрев призраку в глаза.
— Потому что ты глупый маленький мальчик, — ответила она как-то отрешенно. — Но очень добрый. Слишком мало таких людей осталось. Ты не сломался даже тогда, когда все ломаются. После осознания грядущего. Ты слишком добрый, Тсунаёши. И я не хочу, чтобы ты страдал еще больше. Можешь не верить, мне всё равно.
Ей и правда было всё равно. Она просто хотела, чтобы он знал, а поверит или нет… не важно, ведь она не лгала.
— Не хочешь, чтобы я страдал, и помогаешь застрять в Книге? — сарказм — одна из защитных реакций.
— Да. Это всё же лучше, чем вечные пытки в Аду. А выбора у тебя всё одно — нет.
— Вроде как, это мне надо спасибо сказать? — роль, принадлежавшая Мукуро, Саваде не шла. Но обида захлестывала, заставляя говорить колкости.