В тот вечер была Ярмарка искусств Сквама, огромный рынок, на который съезжается множество продавцов и еще больше покупателей издалека, например из Канады. Кругом развесили новые флажки и гирлянды, а дорожки, ведущие к зданию рынка, освещали искусно вырезанные изо льда фонари. Часть моего соглашения с Элизабет состояла в том, чтобы мне тоже выделили место на рынке для продажи собственной пряжи Clara Yarn, чтобы таким образом окупить расходы на дорогу. Но когда я зашла внутрь и спросила, где могу расположиться, на меня посмотрели с удивлением. Разве я не в курсе? Мое место было не здесь. Мое место – в маленьком коттедже через дорогу, где располагается VIP-зал Ravelry. Однако из разговора с Джесс и Кейси я знала, что в этом году они не планировали там быть, из-за малыша. Так что, по сути, я буду там в гордом одиночестве наедине с бочкой пива, через дорогу от всех остальных. У меня появилось ощущение уныния, невозможно чувствовать себя иначе, не принимать такое изгнание близко к сердцу.
«Стрекоза, – прочитала я, – это создание ветра. Она предвещает перемены».
Эми Херцог помогла мне осознать новую реальность моей ситуации, посоветовав, какую пряжу куда поместить, раскладывая драгоценные мотки тщательно отобранной шерсти шотландских овец и овец кормо, пока мой маленький стол – с помощью реквизита, который Бристоль привезла из Портленда, – не стал выглядеть, смею предположить, довольно волшебно.
Я старалась не смотреть через дорогу, туда, где происходило настоящее действо, на все эти фургоны, легковушки и грузовики, текущие непрерывным потоком, на продавцов, разгружающих и раскладывающих свои товары. Заперев дверь своего тихого домика, я пошла перекусить и произнесла про себя ободряющую речь. «Ты не станешь предаваться жалости к себе, – говорила я себе. – Не. Смей. Плакать».
Где-то посреди макарон с сыром зазвонил мой телефон. Это была дизайнер Ханна Феттиг, которая приехала сюда вместе с мужем Эйбом только ради этого вечера. «Тут уже очередь! – сказала она. – Давай скорее!»
Подойдя ближе, я увидела не одну очередь, а две: одна вела к главной рыночной площади, другая – прямо маленькому домику. Эми проводила меня вокруг дома к черному ходу. Я проскользнула внутрь, собралась с духом и открыла дверь.
Что произошло дальше, можно описать как вязаную версию песни «It’s a Wonderful Life».[44]
Люди заходили, один за другим. Они шли и шли – улыбающиеся, нетерпеливые, дружелюбные, открытые, с охапками моей пряжи – целых три часа подряд.Вместо того чтобы сидеть в одиночестве, притворяясь, что это меня не волнует, что я не унижена, и думать о том, что это является символом всех моих сомнений по поводу собственной карьеры до этого момента, я оказалась завалена заказами.
Мои соседи по коттеджу всегда были рядом. Каждый предлагал воду, помощь в пополнении запасов, пиво, даже просто улыбку, чтобы придать мне сил. В какой-то момент вечера от такого наплыва продавцов рухнул беспроводной интернет, и невозможно было провести операцию ни по одной кредитной карте. «Ты можешь выйти в интернет? – прошептал Кейси за моей спиной, когда я закончила обслуживать очередного покупателя, – Если что, я могу подключить тебя к интернету, если нужно. Только скажи». Здесь был величайший волшебник Ravelry, который мог открыть свою секретную лазейку для доступа в интернет. И что еще лучше, мне это было не нужно.
Кейси и Изольда, чье лицо теперь было распухшим и в синяках, как будто она не только встретила того самого медведя, но и вступила с ним в кулачный бой, ловко управлялись с бочонком пива, а я продала почти всю пряжу, которую привезла, этой не кончавшейся очереди людей. Изольда благоразумно нацепила три бэйджика Ravelry на свитер. На них она написала: «Я в порядке! (честно)», «Я нырнула с причала» и «Да, это было глупо».
Как-то мы с Кейси были на пристани вместе с Огги, я пошутила по поводу его быстро растущей империи. Это то, о чем мы все втайне думаем, – могущественный гигант, которым стал Ravelry.
«Надеюсь, что нет», – ответил Кейси. Когда я спросила, что он имеет в виду, объяснил: «Ravelry уже содержит четыре семьи. Разве этого недостаточно?»
Кейси сунул печеньку из нута в протянутую руку Огги и добавил тихим, искренним голосом: «Просто надеюсь, что люди будут продолжать вязать».
Стрекоза не обманула. Я узнала о тех переменах, которые она предсказывала, о трансформации и способности приспосабливаться, о которых она сигнализировала. С тех пор, как я начала писать обзоры пряжи в 2000 году, индустрия претерпела значительные изменения. Да и мои интересы тоже изменились. Теперь я хотела работать на возрождение нашей местной текстильной инфраструктуры – рассказывая историй о ней, поддерживая тех немногих из оставшихся игроков, – чего не могла бы делать, будучи только лишь критиком. Помимо истории о творчестве других, я захотела создавать что-то сама.