Я расставляю запятые, отправляю маркетологу, что обычно посты перед публикацией смотрит, – обычно она какой-нибудь смайлик сразу присылает, а тут молчит. Ясно почему.
Мне двадцать семь, но не говорю.
Я-то сама некрасивая, и там не гладенькое – просто не обращала внимания, не задумывалась.
Да, да, я буду очень стараться, обещаю, сейчас удалю прежний текст и заново начну. Да только нельзя помнить, что мне двадцать семь, а нужно, чтобы тридцать семь, иначе никто не поверит.
Когда обрезала волосы, мама сказала, что я никогда не выйду замуж. Что же мы имеем, продолжала мама, носик-пипку, стрижку под мальчика, маленькую грудь, тонюсенькие губы – ты ведь могла бы и не усугублять, так ведь? Но ты сделала все, чтобы мужчины от тебя шарахались.
Мама, хотела бы я сказать, но ведь и у тебя губы тонюсенькие, и у меня от тебя взялись – больше неоткуда, отцовские не помню, да ведь и ты. Хорошо еще, что мама ничего о том, что там, не говорила, – в пять лет я уже сама мыться стала, не подпускала ее, даже плакала. И сама привыкла к тому, что у меня много плоти, много лишнего, все похоже на большой тропический цветок.
Может быть, у меня тоже аллергия на анестезию.
Может быть, Алле не нравятся большие цветы.
Я прихожу к ней с глупыми цветами в какой-то итальянский ресторан, Алла сидит спиной, и я боюсь, что повернется – и увижу взрослую красивую себя, замуж не вышедшую, детей не родившую, хорошую.
Здравствуй, милая.
Волосы отросли, остальное с детства осталось.
Вечером я достаю из аптечки бритву и отрезаю все выступающие некрасивые края, чтобы отличаться, чтобы хоть чем-нибудь отличиться.
Мы мясо.
Умница
Проснулась в смятой разворошенной постели в квартире любовника, да, я уже пятый раз здесь, все считала, и это считалось пятой изменой (или пятым разом одной измены, не определюсь, никак не решу, может быть, изменой считается только секс с проникновением, но не то, что происходило несколько часов назад? наверняка да, и тогда это никакой раз). Твоя мама, в квартире которой до сих пор жила, хотя и не стоило, по всем хорошим и человеческим – не стоило, просила – Саш, покорми кошек, пожалуйста, буду на даче, только на следующий день приеду, днем или к вечеру. А я уехала к любовнику, забыла про кошек. В слезах беру телефон, звоню твоей маме, говорю – простите меня, но как могла; сейчас я вернусь тогда, уеду от любовника, вызову такси, хотя с «Авиамоторной» в Люберцы не ближний свет. Твоя мама ответила – брось, не умрут ведь до завтра, а вода есть, я доверху миски наполнила. И я ждала такого ответа, надеялась – потому что на самом деле не хотела ночью вызывать такси, это ведь, наверное, в тысячу встанет. И что самое плохое – я совершенно, совершенно не хотела вставать с теплой разворошенной постели, пахнущей человеческой кожей, кремом после бритья, седеющими волосами и всем взрослым обрюзгшим телом моего любовника, поэтому успокоила себя внутри – не умрут, конечно же, не умрут, до завтра дотерпят; а утром первым делом, и ведь не факт даже, что они утреннюю порцию корма съели, ведь наверняка твоя мама насыпала, собираясь на дачу.