И после такого, скажете, я не звезданутая и не отбитая на всю голову идиотка? Я даже боюсь впустить в свои мысли что-то или кого-то другого. Я теперь вообще боюсь думать хоть о чем-либо еще. Мне хватает и того шока, что продолжал с прежней настойчивостью наползать своей парализующей сетью на мой контуженный рассудок и почти агонизирующее тело. Но даже он был не в состоянии перебить более мощное и всесминающее ощущение близости того, кто лежал передо мной в расслабленной позе темного демона-созерцателя и не сводил с меня не менее осязаемого взгляда… Нет, не наблюдателя. Он явно за мной не наблюдал. Скорее, проводил надо мной какое-то известное лишь ему таинство, само собой, только колдовское.
— Почему ты не спишь? — вроде бы вполне естественный для таких случаев вопрос, но он срывается с моего языка слишком спонтанно, непроизвольно и сам по себе. Это совершенно не то, что мне хотелось спросить на самом деле, не после того безумия, которому меня здесь подвергли, и благодаря чему я так отсюда и не сбежала. Или он поэтому и не спит? Сторожит, чтобы я этого не сделала — не сбежала?
— Не привык с кем-то засыпать в своей постели на абсолютно трезвую голову. Это, как оказалось, не так уж и просто…
Прозвучавший в абсолютной тишине спальни вроде бы и знакомый, но и изменившийся из-за сипоты мужской баритон задел мой слух и нервы едва не физически, вызывав нежданную вспышку опаляющего жара чуть ли не по всему телу, но особенно под кожей. Еще одно прямое доказательство, что я не сплю и так остро реагирую на этого человека. Практически условный рефлекс, разгоняющий и без того растревоженное сердечко до бешеной аритмии. После чего меня начинает ломать еще больше, до неуемного желания сделать хоть что-то — наконец-то пошевелиться, потянуться… подползти к хозяину спальни еще ближе… Будто мне было мало тех убойных ощущений от его близости с "безопасного" расстояния в полметра. Захотелось, чтобы меня порвало, как в гостиной, едва не до летального исхода? И почему я не могу вспомнить, когда и как там отключилась? И то, каждая попытка включить память в нужном месте заканчивается для меня очередным шоковым ударом по всем уязвимым точкам изможденного тела одновременно и каким-то ненормальным, чуть ли не больным (нет, не в смысле болезненным, а, скорее, извращенным) возбуждением. Хочется сильнее стиснуть бедра и потянуть ножками под гладким атласом легкого покрывала. Только моей коже мало чувствовать безучастную нежность постельного белья с бездушной упругостью очень удобного матраца. Она будто требует чего-то другого, более живого и уже знакомого, головокружительно весомого и окутывающего…
Да и не хочется мне сейчас о чем-то разговаривать и тем более что-то выяснять. Все это, вернее, весь тот мир и вся наша жизнь, что находились за пределами этих стен и огромных панорамных окон казались в этим минуты очень и очень далекими, какими-то уж слишком ирреальным и даже чуждыми, словно и не нашими вовсе. Все это было где-то там и принадлежало другим нам, ничем и никак с нами настоящими не связанным.
— Хочешь сказать… мое присутствие мешает тебе заснуть? — сама не понимаю, почему продолжаю задавать эти глупые вопросы, но и сделать с собой ничего не могу, как и со сводящими меня с ума желаниями.
Все-таки мне нужна определенность и, желательно, прямо сейчас, пока моя крыша окончательно не улетела. Или пусть ее вернут на место другим способом. Неважно каким, лишь бы меня не изводило этими мучительными приступами болезненного страха, как и вопросами, на которые мне не очень-то хотелось получить прямые ответы. И, похоже, меня уже начинает слегка морозить.
Слишком темно, чтобы суметь прочесть по лицу молодого мужчины хоть что-то определенное. Про глаза вообще молчу. Кажется, я их вообще не вижу, только одну тень — грубую и немного пугающую. Но даже ей не под силу соперничать с той Тьмой, которую я все равно никак не могла теперь разглядеть в "деформировавшемся" из-за ночных сумерек лике Кира Стрельникова.
— А кто сказал, что я хочу или собираюсь спать?
Спрашивать почему — было бы так же глупо, как и задавать какие-то другие не менее глупые для этих минут вопросы. К тому же в этот раз его голос прозвучал как-то… даже не знаю как. Не то, что надеясь обрубить своим пространным ответом мои дальнейшие расспросы, а именно прочертить ту линую-грань, за которую я и сама не захочу больше переступать. Шутить в такие минуты меня уж точно не потянет. Да и не в том я состоянии.