Молоденький пацан убрал с дороги колючку. Машина поехала, осторожно объезжая камни, валяющиеся на асфальте. Дым от горящей резины щипал глаза, вызывал кашель. Когда мы доехали до толкучки на середине моста, мужик с автоматом велел водителю остановиться. Весельчаки расступились. Меня пробрала дрожь. На горячем асфальте у них под ногами умирал Аттила, черный конь фон Готценов. На том самом месте, где мы когда-то, грозовой ночью, видели его промелькнувшую тень, он лежал теперь с переломанными ногами, весь в кровавых полосах. Когда парни отошли, Аттила поднял голову и посмотрел прямо на меня. С мольбой уставился единственным уцелевшим глазом. Мужик с «калашниковым» высунул дуло из окна, парни разбежались. «
Доехав до Кабондо, машина свернула на ухабистую дорогу вдоль речки.
— Ты сын посла, которого недавно убили? — спросил человек с автоматом.
Арман, не глядя на него, кивнул. Такси остановилось на вдававшейся в реку латеритовой площадке. Вокруг росли огромные хлопковые деревья. Мы вышли из машины. Тут было много молодежи из нашего района. Сыновья приличных родителей, которых я считал мирными студентами, держали в руках палки или камни. На земле лежал сильно покалеченный человек. Красная пыль покрывала его лицо и одежду, смешивалась с вытекавшей из раны на голове густой кровью.
Мужик с «калашниковым» — все называли его Клэптоном — взял за руку Армана и сказал:
— Этот хуту — один из убийц твоего отца.
Арман не сдвинулся с места. Клэптон первым ударил лежащего, другие последовали его примеру. Удары так и посыпались. Жино и Франсис, захваченные общим пылом, присоединились к своре. И тут подъехал на полной скорости мотоцикл, с него спрыгнули двое в шлемах с козырьками.
— Это босс, — сказал Клэптон, и все остановились.
Франсис обернулся к нам с Арманом и гордо объявил:
— Ну, ребята, держитесь, это главарь «Непобедимых» собственной персоной! Закачаетесь!
Мотоциклист-пассажир снял шлем и отдал водителю. Инносан! Думаю, он не поверил собственным глазам, увидав меня среди своих юнцов, в разгар операции «мертвый город», рядом с распростертым на земле стонущим человеком.
— Да это Габи! — улыбнулся он. — Рад видеть тебя среди нас.
Я ничего не ответил. Просто стоял, сжав кулаки и зубы.
Парни связали пленнику руки за спиной. И это не сразу им удалось — он отбивался, как мог. В свалке у него выскользнуло из кармана и упало в грязь удостоверение личности. Связанного засунули в такси. Шофер со шрамом достал из багажника канистру с бензином, полил сиденья и захлопнул дверцы. Пленник дико кричал, умолял о пощаде. Инносан вытащил из кармана зажигалку. Я узнал «Зиппо» Жака — эту серебряную, с выгравированными оленями штуку украли у него в мой день рождения незадолго до начала войны. Инносан щелкнул зажигалкой и протянул ее Арману:
— Если хочешь отомстить за отца…
Арман отшатнулся с перекошенным лицом и замотал головой. Тогда подошел Клэптон:
— Пусть лучше маленький французик докажет, что он в самом деле за нас.
Инносан удивился, что ему самому не пришла в голову такая мысль. И с улыбкой подошел ко мне с горящей зажигалкой в руке. У меня стучало в висках, сердце чуть не выскакивало из груди. Я посмотрел направо, потом налево, ища помощи. Встретился взглядом с Франсисом и Жино. Они стояли в толпе, и на их лицах читалось то же, что у всех вокруг: смерть. Инносан вложил зажигалку мне в руку. И приказал бросать. Человек в такси неотрывно смотрел на меня. В ушах шумело. Все путалось перед глазами. Парни из отряда толкали, пихали меня, что-то орали в лицо. Я смутно слышал словно доносящиеся издали голоса Жино и Франсиса, звериные крики, раскаты свирепой ненависти. Клэптон что-то говорил о папе и Ане. Кажется, угрожал, но угрозы тонули в оглушительном хоре призывов к убийству. Инносан разозлился, сказал, что если я не выполню его требование, то он лично отправится в тупик и разберется с моей семьей. Мне представилась мирная картинка: папа и Ана на кровати перед телевизором. Картинка-символ их невинности — их и всех на свете ни в чем не повинных людей, которые изо всех сил стараются удержаться на краю бездны. Мне было жаль и их, и себя, жаль чистоты, пожираемой страхом, который все превращает в злобу, ненависть, смерть. В раскаленную лаву. Перед глазами поплыло, вопли становились все громче. Человек в такси — издыхающий конь. Раз на земле нет ничего священного, так есть ли оно в другом мире?