Уж такая моя, должно быть, горькая судьба, что всю жизнь приходится мне служить злонравным, диким старикам, — выразился недавно самый высокий из лакеев, — а этот, кажется, всех за пояс заткнет.
Тот же самый лакей, по имени Том, передал своим слушателям в людской некоторые из замечаний, сделанных графом м-ру Хавишаму, когда они обсуждали эти самые приготовления.
Потакайте его желаниям, наполните его комнаты игрушками, — говорил его сиятельство. — Дайте ему то, что может доставить ему удовольствие, и он скоро забудет свою мать. Забавляйте его, наполните его душу чем-нибудь другим, и тогда нам нечего будет беспокоиться. С детьми всегда так бывает.
Задавшись такою благородною целью, он, вероятно, был несколько разочарован, заметив, что этот мальчик не совсем таков, каким он представлял его себе. Граф дурно провел ночь и все утро не выходил из комнаты; но позавтракав, он послал за внуком.
Фонтлерой тотчас же отозвался на этот зов. Он быстро сбежал вниз по широкой лестнице; граф слышал его шаги в передней; вслед затем дверь отворилась, и внук, краснощекий, с сияющим взором, появился в комнате.
— Я ждал, что вы пришлете за мною, — сказал он. — Я уже давно был готов. Я вам так благодарен за игрушки! Так благодарен вам! Я ими все утро играл.
— О! — сказал граф, — так они тебе нравятся?
— Так нравятся, что и сказать не могу! — ответил Фонтлерой, сияя от удовольствия. — Есть там такая игра, с черными и белыми шариками, а на проволоке висят отметки, по которым считают. Я пробовал обучить Даусон, только она этого не могла понять сразу — ведь она, как леди, никогда не играла в эту игру, а может быть, я не сумел объяснить ей хорошенько. Но вы, наверное, отлично знаете эту игру, не так ли?
— Вряд ли я знаю, — ответил граф. — Это американская игра, кажется; похожа на крикет?
— Я никогда не видал крикета, — сказал Фонтлерой: — а эту игру м-р Хоббс несколько раз водил меня показывать. Это отличная игра. Такая интересная. Позвольте мне сходить за ней и показать вам. Может быть, она развлечет вас, так что вы забудете про свою больную ногу. У вас она очень болит сегодня?
— Да, таки порядком.
— Тогда, пожалуй, вам нельзя будет забыть ее, — сказал мальчик испуганным тоном. — Может быть, вас будет беспокоить разговор об игре? Думаете ли вы, что это вас развлечет, или вы думаете, что это будет вам в тягость?
— Поди и принеси игру, — отвечал граф.
Без сомнения, такое занятие, где ребенок учил его играть в игры, было для благородного лорда совершенною новостью, но эта новизна и забавляла его. Внимательный наблюдатель мог бы открыть на лице графа нечто вроде улыбки и выражение самого живого интереса, когда Кедрик вернулся, держа в руках ящик с игрою.
— Можно мне пододвинуть этот столик поближе к вашему креслу? — спросил он.
— Позвони Тома, — сказал граф. — Он тебе поставит его.
— О, я сам могу это сделать, — отвечал Фонтлерой. — Он не очень тяжел.
— Прекрасно, — сказал дед.
Сдержанная улыбка на лице графа проступала все явственнее, пока он наблюдал за приготовлениями, поглотившими все внимание его маленького внука. Столик был пододвинут к креслу, игра вынута из ящика и расставлена.
Это очень интересно, стоит только начать играть, — сказал Фонтлерой и с величайшим одушевлением пустился в объяснение мельчайших подробностей игры. При этом он изображал жестами различные позы участников при настоящей игре и дал драматическое описание одного замечательного удара, которого был раз свидетелем вместе с м-ром Хоббсом.
Объяснения и описания кончились, началась самая игра, а интерес графа не ослабевал. Что же касается его юного товарища, то он был вполне поглощен забавой, и каждый удачный удар свой или его противника вызывал у него восклицание живейшего восторга.
Если бы за неделю перед тем кто-нибудь сказал графу Доринкуру, что в такое-то утро, забыв свою подагру и свое раздражение, он будет забавляться детской игрой с маленьким кудрявым мальчиком, то куда как неприветливо встретил бы он подобное предположение; а теперь он в самом деле забыл о себе, когда отворилась дверь, и лакей Том доложил о посетителе.
Этот посетитель, оказавшийся пожилым, одетым в черное, мужчиной, был не кто иной, как пастор местной приходской церкви.
Он был так поражен представившейся ему сценой, что невольно попятился назад, чуть не столкнувшись с лакеем.