Дальше разговор не клеился. Фиакр свернул к Ситэ. Шевалье распрощался и вышел, желая пройтись. Домой, домой, прочь от опротивевшего особняка Де Клер! Хотелось собраться с мыслями в привычной обстановке, не чувствуя себя обязанным госпоже Вальдек. Увы, мысли собираться решительно не желали. Разбегались тараканами, прятались в щелях рассудка. Самые наглые принимали вид мудреных уравнений, дразнясь множеством переменных, — и никак не решались.
Ни в радикалах, ни иным способом.
Комната, знакомая до мелочей, плыла перед глазами. Он отыскал початую бутылку анжуйского, плеснул вина в бокал, выпил залпом. Во рту остался вялый, слегка терпкий привкус. Проклятье! Он видел смерть друга! — роковой выстрел. И видел стрелявшего: желтозубого Огюста Шевалье! Стрелок и цель в одном лице… В двух? в трех лицах?!
«…И убийца не раз являлся ей в снах!..»
Он сходит с ума. На кладбище с ним уже случилось помутнение рассудка: болтун-ангел, феи, колокольчики… И вот — опять. Он болен. Ему нужен врач. «Ну да, конечно, — издевательски шепнул вкрадчивый голос. — Врач отправит тебя в Биссетр. Тебя запрут в палате с решетками на окнах и станут лечить. Возьмут стальную пилку…»
— Заткнись!
«Будем рассуждать логически. Допустим, я и впрямь был у пруда Гласьер в день дуэли. В приступе помешательства я застрелил Эвариста Галуа. Ха-ха. Просто допустим. Чисто теоретически. Тогда из моей памяти должно выпасть все утро 30 мая. Часов пять, не меньше. Добрался в Жантийи, сделал свое черное дело, вернулся…»
Он хорошо помнил тот злополучный день. Ночью разгружали баржу с зерном. Мешки были тяжелые, пыльные. Некоторые прохудились; зерно с шелестом сыпалось на шаткие мостки, хрустело под ногами. Когда закончили — он получил оговоренную плату. Долго вытряхивал рубаху. Ополоснулся в лохани — Гастон, не скупясь, лил воду из кувшина. Отправился домой. Завалился спать. Проснулся поздно. Позавтракал. И отправился в Университет.
Все.
Вторая половина дня интереса не представляла. Дуэль — вернее, убийство — случилась утром. Он не мог оказаться у пруда! Видение лгало.
«А ты уверен, что все утро мирно спал? Знаешь, что такое сомнамбулизм?»
Огюст Шевалье знал, что такое сомнамбулизм. Но он никогда им не страдал. И разве способен лунатик средь бела дня целенаправленно пересечь полгорода, застрелить человека и вернуться домой?
«Все однажды случается впервые…»
«Но я понятия не имел о назначенной дуэли! За каким чертом, даже будучи сомнамбулой, я бы поперся в Жантийи с пистолетом за поясом?! Неувязочка!»
Он хрипло рассмеялся и плеснул себе еще вина. Если убийца не ты, братец, и не Дюшатле, и не д’Эрбен— виль — то кто же?! Заказчика мы знаем благодаря откровенности Эминента. А исполнитель? Что же скрывалось в записях бедняги Галуа, если его так старались загнать в могилу?
Бумаги!
Лишь сейчас Шевалье осознал, что тянуло его домой, не давая покоя. Бред позволил молодому человеку на миг ощутить себя Эваристом Галуа. И теперь мертвый друг настойчиво толкал его к письменному столу, к портфелю с пачкой разлохмаченных листков. Смелее, Огюст! У тебя получится.
А я помогу…
Нет, это он уже читал. Дальше!
Шевалье лихорадочно шуршал страницами, отыскивая место, до которого сумел продраться, едва не вывихнув себе мозги. Или все-таки вывихнул? Бред, видения… Вскоре он обнаружил, что тупо таращится на исписанный листок. Аккуратный, с легким наклоном вправо, почерк Галуа. Такой же, как в письме, которое передал ему Эминент.
Когда Галуа спешил, его почерк становился неразборчивым. Наклон вправо усиливался, а страница покрывалась мелкими чернильными точками: перо брызгало, не выдерживая темпа письма. На послание другу у него времени хватило. Но развить, довести до логического завершения свои безумные идеи…
Увы.
В голове назойливо вертелось:
«Все „тайные смыслы“ — плод твоей горячечной фантазии!»