24 апреля 1913 года в ежедневной варшавской еврейской газете «Гайнт» («Сегодня») появился такой анонс: «В завтрашнем номере „Гайнт“ Шолом-Алейхем начинает публиковать письма Менахем-Мендла, адресованные его жене Шейне-Шейндл. Письма шолом-алейхемовского Менахем-Мендла из Касриловки давно известны в еврейской литературе и в свое время вызвали в широких читательских кругах такой интерес, что каждое новое письмо ждали с нетерпением. И вот, после перерыва в несколько лет, наш великий художник и юморист начинает для своих читателей новую серию писем Менахем-Мендла. В этих новых письмах Менахем-Мендл будет рассказывать своей жене о политике, войне, дипломатии, положении евреев и вообще обо всем, что творится и в еврейском, и в большом мире». Назавтра, 25 апреля 1913 года, в № 86 появилось первое послание из новой «связки писем» Менахем-Мендла. Дальше, то с большой, то с меньшей регулярностью, газета стала публиковать письма Менахем-Мендла, вскоре к ним добавились ответы Шейны-Шейндл. Эту продолжавшуюся почти весь 1913 год публикацию (последнее письмо было напечатано 10 ноября в № 246) Шолом-Алейхем называл «Менахем-Мендл. Второй том». Всего в новую «связку» вошло 45 писем. Так, накануне Первой мировой войны Менахем-Мендл неожиданно вернулся к еврейским читателям. Хотя Менахем-Мендл и неизменно ворчливая Шейна-Шейндл сохранили узнаваемые черты героев знаменитой эпистолярной повести, но многое изменилось и в их образах, и в том, какие задачи на этот раз ставил перед собой их автор.
Великие писатели создают типы, скажем, Гамлета, Чичикова или Дон Кихота. Затем эти литературные типы начинают жить своей, независимой от воли автора, жизнью, становятся именами нарицательными, эталонами определенных качеств человеческой натуры и характера. Шолом-Алейхем создал три таких типа: Тевье-молочника, Мотла, сын хазана Пейси (известного русскому читателю как «мальчик Мотл») и Менахем-Мендла. Тевье — герой национальной утопии, персонаж на все времена, точнее, вне времени, не то библейский патриарх, не то фермер, не то кибуцник, а точнее, и то, и другое, и третье; стремительно американизирующийся Мотл — человек завтрашнего дня, еврей XX века; Менахем-Мендл — современник и сверстник писателя, даже отчасти его alter ego.
Менахем-Мендл — «луфтменч», «человек воздуха». Соблазнительно увидеть в этом определении намек на аристотелевскую стихию и продолжить классификацию. Тевье, несомненно, — «человек земли», протеистичный мальчик Мотл — «человек воды», а пламенных «людей огня», всех этих революционеров, от бундовцев до сионистов, типа жгучего Перчика — персонажа «Тевье-молочника», Шолом-Алейхем откровенно побаивался, хотя и любовался ими, и восхищался, но и посмеивался им вслед, как же без этого.
Менахем-Мендл, эталонный «человек воздуха», тип, не похожий ни на своих местечковых предков, ни на своих городских потомков, сгустился из «особенного еврейско-русского воздуха» (по определению поэта Довида Кнута) пореформенной России. Тысячи евреев из «приличных семей», покинув родовое гнездо, стали такими «людьми воздуха», и с горечью, смешанной с благодарностью, узнавали свой портрет в Менахем-Мендле. Общественный деятель и мемуарист Ехезкел Котик, определенный лукавой волей Шолом-Алейхема в постоянные собеседники Менахем-Мендла, писал в 1913 году в предисловии ко второй части книги «Мои воспоминания»: «Я — настоящий галутный еврей, скитающийся, бродячий, еврей с тяжелой ношей, ищущий, как заработать, меламед, арендатор… Менахем-Мендл, кидающийся туда-сюда и не способный ни к чему практическому»[633]
. И не один Котик, а целое поколение его сверстников могло сказать о себе то же самое.Менахем-Мендл был продуктом разложения традиционной еврейской общины, начавшегося в 1860-х годах и ставшего одним из последствий эпохи «Великих реформ» Александра II. В первой половине XIX века абсолютное большинство еврейского населения Российской империи проживало в местечках, малых владельческих городах Западного края. Еврейское общество отличалось низкой социальной мобильностью и жесткими межсословными рамками. Высшим сословием были арендаторы, евреи, откупавшие у помещиков те или иные части их владений и доходов, а то и все имение целиком. Именно арендаторы воплощали в себе триединую систему традиционных ценностей: богатство, родовитость и ученость. Арендатор жил спокойно, гордился почтенными предками, располагал постоянным доходом и свободным временем для каждодневных занятий в бесмедреше, женил детей в своем кругу и, умирая, завещал «своего» помещика сыну или зятю.