В том же номере «Мостов» и в составе той же статьи, Резник в издевательском и ругательном тоне разбирает книгу Ф. Светова «Отверзи ми двери». Книгу весьма замечательную, которой мы в «Нашей Стране» дали когда-то высокую оценку (и о которой, по словам самого Резника, с большой похвалой отзывался А. И. Солженицын).
Невольно вспоминаешь Пушкина:
Правда о Средневековье
На страницах «Нашей Страны» были с успехом пересмотрены многие устаревшие и ложные концепции в вопросах истории. Но эта задача исключительно трудна. Два-три последние река историю писали преимущественно левые и люди, подчинявшиеся их влиянию. Каждый из нас с детства наслушался и начитался всяких абсурдных, но общепринятых теорий, которые ему затем, в течение всей жизни, приходилось постепенно преодолевать. Поэтому нас не удивляет, что даже в статьях И. Л. Солоневича мы встречаем некоторые положения, излюбленные социалистами и даже большевиками, но весьма сомнительные для монархиста.
К их числу принадлежит представление о Cредневековье, как о темном, страшном времени глубокого упадка культуры, как о зияющем провале после блестящей цивилизации античности. Античная древность, конечно, имела свою высокую культуру. Но не надо забывать, что круг ее распространения был весьма узок. Масса крестьян и рабов мало имела общего с образованностью двора цезарей, или ученостью философов. С другой стороны, целый ряд достижений Греции и Рима был возможен исключительно в силу применения рабского труда. Отменив рабство, несовместимое с христианской идеей, Cредневековье не могло справляться с теми исполинскими сооружениями, какие были доступны Риму. И то, однако, если мы вспомним Нотр-Дам-де-Пари, десятки грандиозных соборов и церквей, и замки, на которые до сих пор публика дивится с большим восхищением, чем на Акрополь и Капитолий, нам придется признать, что даже в таких областях, как архитектура, Cредневековье не было эпохой упадка или застоя.
Отмена рабства, – трудно было бы это отрицать, – была важным шагом вперед, хотя на первых порах и могла пагубно отразиться на техническом прогрессе. Средневековые формы крепостной зависимости в целом были куда гуманнее и легче для народа, чем античное воззрение на раба, как на instrumentum vocale, – говорящее орудие.
Что и говорить, жестокостей и злоупотреблений могло быть сколько угодно, но общество жило новой идеей, признавая всех людей братьями. Средневековая культура Европы в значительной степени есть порождение христианства. Представление о зверской жестокости Cредневековья принадлежит к воззрениям прошлого века, основанным более на настроениях и эмоциях, чем на исторических фактах. Если мы учтем нормальный стандарт античного мира, где людей сотнями распинали на крестах вдоль дорог, и вспомним некоторые подробности казней христианских мучеников – сможем ли мы признать Средние века более жестокими, чем древность? И если мы вспомним, что Советский Союз с его ГПУ благополучно здравствует поныне, а национал-социалистическая Германия рухнула только вчера, – более жестокими, чем современность?
Надо еще принять во внимание, что те ужасы, о которых нам трубят историки и романисты, главным образом, относятся к периоду Возрождения, а не к Средневековью. Именно тогда возникла, например, инквизиция. Об инквизиции нужно тоже сказать, что она была не проявлением бессмысленного изуверства и кровожадности, как ее любят изображать, а попыткой дать отпор у их истоков тем идеям, которые в дальнейшем породили атеизм и политическое свободомыслие, со всеми их последствиями, а также жутким выражением садизма и сатанизма в виде чудовищных сект и индивидуальных упражнений в черной магии, пышно расцветших после «открытия» античной культуры, равно как и то, что ее жертвы по числу не идут ни в какое сравнение с нынешними масштабами расправ с инакомыслящими: несколько тысяч человек за все время ее существования.