Энди очнулся от прикосновения. Оно ощущалось холодным, скользким и неприятным. Он открыл глаза и увидел темноту. Последнее, что обозначила память — это то, как его чем-то ударили в полицейском участке. Он помнил, как теряет сознание, а дальше прогнивший мост памяти обрывался. Тело уже не болело, а непрерывно ныло. Где-то капала вода, и попискивали крысы. Было сыро и холодно. Запах мокрой пыли и разложившейся ржавчины давно пропитал помещение и уже царствовал в носоглотке мальчишки. Энди хотел пошевелиться, но понял, что лежит на полу лицом вниз и… полностью обнаженный. Горло забито сопливыми сгустками, а губы слиплись от запекшейся крови. Парень попытался оглядеться, но не смог поднять даже головы. Внутри медленно оборачивалось смузи из отвращения, адреналина и усталости. Иногда проплывали вкрапления воспоминаний, но они делали вкус еще более омерзительным. В мозгу проступали ветхие обрывки кинопленки с размытым изображением и глухим заедающим звуком. Он видел, вернее, вспомнил, как Смит нерешительно пинает его ногой, а после склоняется, чтобы рассмотреть. Незнакомый голос из неясного круглого очертания объясняет, что все под контролем, и воздействие электрошокера скоро закончится. Дав удовлетворенно выпрямляется и начинает, словно по бумажке зачитывать список указаний, и парень понимает, что они касаются его. Бить не надо, потому что шкурка стоит дорого. Надо обламывать и унижать, чтобы стал покорным. Сознание Энди не сопротивлялось. Он чувствовал себя так плохо, что казалось, хуже стать уже не может. Потом он услышал звук удаляющихся шагов, сквозь пелену увидел искривленное изображение двери, занимающей странное наклонное положение, свет погас, и все стихло. Его оставили в покое. Это даже хорошо. Это почти счастье. Теперь Энди мог попытаться собраться с мыслями и поискать в себе остатки сил. Ему казалось, он попал в тупик и тщетно пытается пробиться сквозь какую-то стену. Последние события всплывали в памяти, собирались и поршнем давили в спину. Парень с трудом сел, обхватил колени руками и замер, уткнувшись в них лицом. Надо думать, но это трудно. Темнота давит. Под потолком, видимо, было окно, которое теперь заколочено, потому что через четкий прямоугольник пробивается тщедушная полоска бледно-серого света. Скорее всего там, за этим прямоугольником ночь. Лунная и серая. Энди понял, что видит полоску странно. Одним глазом. Стало страшно. Существование наполовину. Мальчишка почувствовал удушье. Для полного „счастья“ не хватает только этого. А еще обидно. Очень. Безмерно. Вокруг только тишина, темнота и прах его жизни. Он опять попал в жернова, и жизнь откинула его на самые задворки периферии. Он опять вернулся к нулю. Опять не прошел очередной уровень игры, и теперь надо начинать все сначала, только это стало еще тяжелей, потому что потеряло смысл. Энди подумал про древнего бога смерти. Странно, но он рад его приближению. Это — как избавление. Как вариант. Как выход. Есть в этом смысл. Последний и единственный. Он надеялся, что сова разглядит его душу в этом сыром подвале. А дальше… дальше, как получится. Это верно избавляться от того, что уже отслужило. Жаль только, что он не успел попрощаться. Хотя, с кем? Кому он нужен? Пожалуй, только смерть одна и не отвернулась от него. Ну, что ж. Видимо, это последняя женщина его жизни. И она старше его. Как и все предыдущие. Бессилие выдавило слезы. Это не реквием, не оплакивание. Это просто вода. Как при болезни тела выделяется пот, так при поражении души выступают слезы. Уснуть бы. Задремать хоть ненадолго. Не для того, чтобы отдохнуть, для того, чтобы просто перевести стрелки. Холодно. Дрожь звенит в колокольчик в каждой клетке. Им бы разбежаться, но нет. Жмутся друг к другу, ощетинившись частоколом волосков. Даже зубы стучат. Так громко, словно звук бубна мечется от уха к уху. Усталость давит на шею наполняющимся мешком. Время еле тащится, а вес прибывает и прибывает. Еще немного, и она расплющит позвонки. Тьма опускается поверх тьмы, заполняя все внутри… и сквозь это тихая далекая музыка. Она едва уловима, словно паутинка на ветру. Флейта. Она плачет. Просит прощения…
Энди вздрогнул. Наваждение? Сон? Галлюцинации уставшего сердца? Мелодия ложится тихим прикосновением ко лбу, и парень ощущает тепло ладони.
— Тшш.
Неясный запах крепкого табака и сухих трав, дыма и влажных перьев.
— Джек? Ты?
— Тшш. Слишком много слов. Мешают.
Энди чувствует, как его наполняет тепло. Неистово бьется вена под татуированным соколом. Сквозь него, как сквозь игольное ушко тянется внутрь какая-то нить. Она густая, эластичная и бесконечная. Она не причиняет боли и лишь медленно поднимается к голове, к темени, а достигнув, осыпается шуршанием песка в погремушке.
— Ты почти мертв, — Энди не слышит, он просто чувствует слова.
— Жаль, что почти, — нет смысла говорить, потому что Капли Дождя знает ответ.
— Разомкни кольцо, — просит Джек, — и ты спасешься.
— А он?
— Ты знаешь закон. Тебе надо выбрать.
— Помоги, Джек.
— Что?
— Дотянуть до завтра. Ты знаешь мой выбор.
— Энди, опомнись. Ты слишком слаб.