На секунду увидела отца. Как будто это он стоял у холодильника в мятой потной вчерашней рубашке, и это его костлявые пальцы сжимали ручку холодильника, оставляя на ней отвратительные сальные отпечатки. Отцу всегда было нечего жрать, сколько бы мать ни готовила: он открывал холодильник, смотрел туда с минуту и начинал орать какие вокруг неблагодарные суки.
— Да пошел ты, — не ожидала, что у меня может быть настолько низкий голос. Он, отдаваясь хриплой болью в горле, будто выталкивал ком туго свернутой проволоки из глубины легких. — Иди к Норе, уверена, она готовит так же великолепно, как и трахается.
С силой размяла сигарету в пепельнице. Точнее, в блюдце. Когда-то давно купила чашку из костяного фарфора, но её постигла незавидная участь, и осталось только блюдце. Готова думать о чем угодно, лишь бы не о том, что пора бежать к адвокату.
— Мы же вроде договорились — забыли, — он подошел ко мне почти вплотную, заставляя откинуться на стуле назад, чтобы не коснуться его плечом. Ведь специально встал впритык, чтобы я съежилась, исчезла, а он занял все пространство вокруг, щупальцами осьминога проникая в каждый закоулок моего великолепного дома.
— Ничего я не забыла, — с такой силой сжала зажигалку, что металлические углы впились в ладонь до боли, — тебе места мало? Отойди.
— Послушай… — Даже не успела понять — вот только он стоял рядом, а вот уже сжимает мое плечо до хруста. Впилась зубами в губу, чтобы не заорать в голос. Запах чужих духов. Mademoiselle. Не слишком ли Нора старая пизда для такого аромата?! — Опять решила развести страдашки ради страдашек? Посмотрите за каким говном я — чудесная, милая, остроумная — замужем? — осклабился, показывая идеальные зубы, которые стоили мне целое состояние. Захотелось схватить чашку и врезать Чарли по лицу, так чтобы осколки вошли глубоко под кожу, чтобы он, наконец, заткнулся, перестал скалиться и начал орать, раздирая ногтями лицо. — Может хватит уже, а? Надоело, правда.
Резко отпустил, еще и отталкивая, так что две ножки стула приподнялись. Чуть-чуть. Самую гребанную чуточку. Опять отошел к холодильнику, открывая его и пялясь внутрь. Там и правда ничего нет. Разве что йогурт. Но Чарльз ведь мужчина, а мужчины не пьют йогурт. Они пьют исключительно мою кровь.
Я придаток. Кусок. Запчасть. Фрагмент. Половинка открытки из райского места с пальмами.
Все чего добилась — добилась вопреки. Ему. Отцу. Я прекрасно это понимаю, прекрасней всех тех, кто тычет мне в лицо своим понимание обо мне же.
Слушаю все эти бесконечные жалобы, нытье, оскорбления, заигрывания, только лишь с одной целью — сделать ему назло, сделать лучше, больше. Зачем я с ним? Чтобы все видели — у меня тоже есть жизнь! Посмотрите! У меня мужчина с картинки! Он прекрасен лицом настолько, что у вас перехватит дыхание! Смотрите, завидуйте!
Лет десять назад проходил лечение от наркозависимости, от его чертовых леденцов, и я ходила с ним к психотерапевту. Мужчине, естественно, ведь Чарли никогда бы не выбрал женщину — он их всерьез не воспринимает.
И этот психотерапевт мучал меня — вы должны поддерживать, должны работать сообща, вы должны-должны-должны помогать Чарли, ведь ему плохо, ему больно, он страдает. А мне было плевать на Чарли и так стыдно за это, что начала задыхаться от слов — должна, надо, помоги. Зато Чарльз запомнил их очень хорошо, даже слишком, они ему так понравились, что взял своим девизом — «Ада должна помочь». Да, в итоге он вроде как вылечился, и я даже была вроде как рада, но почему все происходящее делает неврастеничку из меня?
Сперва казалось, если осознать зачем я с ним — это принесет облегчение, смогу наконец-то уйти, сбежать, умереть, сделать то, что давно уже могла, но нет. Я с ним вопреки. Вопреки всему. И чем мне помогло это осознание? Или может быть я просто осознала не то?.. Просто какой-то штришок, не влияющий на общую картину?..
— То есть я виновата? — Обернулся на мой голос. Бровь иронично приподнята, йогурт в руке, рукава рубашки завернуты отвратительно криво. Он вообще смотрелся отвратительно на моей кухне. Здесь все так уютно, так как я хотела — кроме него.
— Боже, Ада, да хватит строить из себя жертву. И перестань уже… — он говорил что-то еще, очень долго, много, нудно, так, как это умеет один лишь Чарльз. Только в этот раз не стала слушать — закурила очередную сигарету и отвернулась к окну.