Катерина не верила, что кому-либо удастся найти Митрия. После того как в бытность комбедов его чуть не порешили местные мужики, сбежал, от фон Киша с легкостью скрылся, и после того как сжег их хутор, тоже долгое время где-то прятался. Никто за все эти годы не смог схватить эту тварь за хвост. Более того, он каждый раз появлялся как ни в чем не бывало, и начинал все сначала, не неся никакого наказания за содеянное. Так и сейчас, отсидится где-нибудь в тихом месте и вернется, а может, и навсегда его след простыл. Так думала Катерина, провожая сына.
Но она, как всегда, недооценивала Колю. На следующую же ночь он взял Митрия. А дело было так: Коля пошептался с берновскими стариками, угостил их табачком, непринужденно поболтал с бабами, не скупясь на трофейное мыло. Конечно, все пострадали от Митрия, всем он задавал непосильную работу, забирал последнее, продавал еду за драгоценности крестьянкам с голодными детьми, а некоторых заставлял ложиться с ним. Никто бы его у себя не укрывал, а с радостью помог бы НКВД найти немецкого приспешника. Но где он, куда мог скрыться, никто не знал. Да только выяснил Коля, что от жадности, чтобы заполучить лишний кусок, Митрий подкладывал молодую любовницу под немецкого повара. Силой заставлял. Пошел молодой Коля, в форме НКВД, пусть и не красивый, но обаятельный, к любовнице Митрия, понравился ей, втерся в доверие и стал сокрушаться: «Как же так, такую красавицу писаную какой-то гнусный тип загубил, испортил навсегда репутацию так, что замуж никто не возьмет, а то и арестуют за сотрудничество с немцами». Любовница расплакалась, разозлилась не на шутку. И ночью, когда Митрий пришел похарчеваться и по любовным делам, закрыла его в нужнике и позвала Колю, благо Коля был недалече – у нее же на перине.
Митрий долго не сознавался, говорил, что помогал партизанам. Но что толку: свидетелей – вся деревня. Нашлись и те, кто подтвердил, что он помогал расстреливать луковниковский партизанский отряд.
Катерина подумала о суде, на который ее позовут как свидетельницу, туда же потащат всех баб, которых Митрий заставил лечь под немецкого повара, и ей стало плохо: ведь обязательно вскроется, что Паня тоже работала на кухне и носила домой еду, а значит, Саша все узнает.
Коля жил у них, спал на своей старой кровати. Катерина решила посоветоваться, как можно избежать подробностей на суде, но тот сам опередил ее, догадался:
– Уж не Панька ли под немцем лежала?
Катерина взмолилась:
– Прошу, Христом Богом заклинаю, не говори Саше.
– Ладно, – равнодушно пожал плечами Николюша, – не скажу. Мало ли что тут у вас было.
Коля рассеянно кивал, будто не слышал Катерину.
– Так как же быть на суде? Ведь кто-то может и сказать со зла, – все еще не знала, как поступить, Катерина.
– Какой суд, мать? Не будет суда – сбежал он, – спокойно сказал Коля.
– Как сбежал? – опешила Катерина. – Что же ты не ищешь гада этого проклятого?
– Ты, мать, не переживай. Он же говорил, что партизанам помогал. Вот я и отправил его к тем самым партизанам.
– Так они же убьют его! Без суда?
– Почему они? Я убью. Но только т-с-с-с!
– Как ты? Что ты говоришь такое? Сыночек, враг он нам, много плохого сделал, но не убивай, не бери грех на душу! Пусть судят его!
Коля, до этого спокойный, вышел из себя и закричал:
– Как же ты не хочешь отомстить за сестру свою, за тетку Агафью, за себя, наконец. Вы же с отцом все потеряли из-за этого гада? Он чуть нас всех заживо не спалил на этом хуторе, черт подери! Да его мало расстрелять – слишком легко, надо, чтоб он страдал, на коленях чтоб полз, о прощении умолял, сапоги мне целовал! Вот как я его прикончу!
– Нельзя, сынок, ну отправь в тюрьму – пусть сидит там!
– Да я с удовольствием его пристрелю, как паршивого пса, мать! За всех нас рассчитаюсь!
На стенания Катерины вышел Александр. Узнав, в чем дело, сказал:
– Правильно, сынок. Врага нужно наказать. Многих людей эта гнида загубила, нужно положить этому конец. Это справедливо. Иди и сделай! Расплатись!
– Что же ты делаешь? Ты же на убийство собственного сына посылаешь? Это же самосуд?
– Уймись, баба, ты уже свое сказала и сделала, – ответил Александр. Они с Колей оделись и молча вышли из дома.