На следующий день я снова был на обходе в инфекционном отделении. В отличие от кардиореанимации, здесь обсуждение проходило за столом в переговорной. Пока я говорил, по рукам ходили глазированные пончики.
– Итак, – заключил я, – дела у пациента очень даже хорошо. На самом деле я считаю, что уже сегодня его можно отправить домой.
Дэвиду было тридцать четыре, и пару дней назад он пришел в приемный покой, покрытый болезненными нарывами фиолетово-желтого цвета. Они были вызваны обычной стафилококковой инфекцией, с которой его иммунная система, подавленная ВИЧ, оказалась не в состоянии справиться. За прошедший год он уже третий раз приходил в нашу больницу с этими ужасными гнойниками.
Доктор Шанель провела рукой по своему хвостику.
– Согласна, – сказала она, – но я хотела бы взять у него дополнительные анализы. Хочу узнать, как дела с печенью, прежде чем мы отправим его в полную неизвестность.
На часах 10:15, и все утренние пробы уже взяты – флеботомист должен теперь появиться на этаже не раньше, чем через шесть часов.
– Я просто сам возьму пробы, – объявил я. После тех первых неумелых дней в кардиореанимации я значительно продвинулся. Пока не был готов проводить перикардиоцентез, но уже в состоянии взять кровь.
– Можно с тобой? – спросил Карлтон.
– Давайте по-быстрому, – скомандовала Эшли. – Наш ждут еще два пациента в отделении.
Я накинул белый халат, обернул вокруг шеи темно-зеленый стетоскоп и направился в сопровождении Карлтона по коридору в палату к Дэвиду.
– Так здорово, – сказал Карлтон. Он умел изображать энтузиазм гораздо лучше меня, и это раздражало. Коллеги чувствовали мою нерешительность, как только я заходил в вестибюль больницы. Карлтон же был из тех, кому не составляло труда ко всему подстраиваться, – он запросто играл роль, которая от него требовалась. Он был хамелеоном медицинской школы. Если требовалось вести себя пассивно – например, в психиатрии, где бо́льшую часть времени нужно просто слушать, – то так он и делал, а если от него ждали напористости, как, например, во время практики в хирургии, то и это было ему по плечу. Он был тем студентом, которому с легкостью удастся окончить медицинскую школу и пройти ординатуру без каких-либо страданий и переживаний. Пройдет несколько лет, и Карлтон будет проводить лето с другими красивыми, беззаботными людьми на побережье в Хэмптоне, заливаясь коктейлями.
Прежде чем выбрать медицинскую специальность по душе, интерны проходят практику в разных отделениях больницы. Им приходится постоянно подстраиваться: слушать в психиатрии, бороться в реанимации, находить контакт в терапии.
Постучав в дверь, я зашел в палату Дэвида. Этот крупный мужчина с редеющими каштановыми волосами, увидев меня, в шутку поморщился.
– Нет, только не ты, – сказал он, покачал головой и потянулся за журналом.
– Снова я, – жизнерадостно ответил я. – На этот раз не один. Я привел с собой студента, если ты не против.
– Этот парень пытал меня вчера! – сказал Дэвид с улыбкой Карлтону. Приложив ко лбу ладонь тыльной стороной, он добавил: – Не знаю, отойду ли я когда-нибудь от этого.
Днем ранее я потратил несколько часов, вскрывая маленьким скальпелем каждый нарыв, а еще больше времени – выскабливая марлей гной. В колледже, да даже в медицинской школе от вида и запаха этих нарывов меня бы стошнило, но теперь я спокойно их переносил. Говорят, что каждый врач в конечном счете понимает, какую физиологическую жидкость не переносит больше всего, и это помогает ему с выбором специализации. Я не был против крови, слюны, мочи или гноя. Между тем не терпел понос, и это означало, что мне не суждено стать гастроэнтерологом.
– От антибиотиков толку бы не было, – сказал я. – Вам это известно. Мне пришлось все это вскрыть.
– Да знаю, знаю, – ответил Дэвид, махнув рукой. – Вам нужно было это сделать. Но томография? На нее ушло полдня!
Я вспомнил Гладстона и покачал головой. Я теперь назначал, возможно, необязательную томографию головы пациентам по несколько раз в неделю и почти так же часто – консультацию с нейрохирургом.
– Хорошие новости в том, что вы идете на поправку. Томография ничего не показала, так что вскоре вы отправитесь домой.
Хотя я и предполагал, что с Гладстоном все будет в порядке, мысли о нем преследовали меня. Каждый раз, когда мне казалось, что я начинаю со всем справляться, что становлюсь настоящим врачом, я вспоминал про него и свое катастрофическое упущение. Прежде всего это служило напоминанием о том, что я нуждался в контроле. К счастью, структура управления в больнице Колумбийского университета это предусматривала. Но что произойдет, когда старшим окажусь я сам? Пока что я мог действовать максимально осторожно – рядом были люди вроде Эшли, которые могли одернуть меня, когда я становился чрезмерно предусмотрительным, – но когда-нибудь мне предстояло отказаться от такой подстраховки.