Запись с прошлой ночи:
Разглядывая узоры, которые тревожной рукой нарисовал вокруг этих слов перед тем, как отправиться к нему в комнату, я пытался возродить в душе вчерашний трепет. Наверно, мне хотелось еще раз пережить ночные волнения, чтобы прогнать сегодняшние и заодно напомнить себе: если в прошлый раз мои худшие опасения рассеялись, едва я переступил порог его комнаты, значит, возможно, рассеются и сегодня – услышь я его шаги.
Но я не мог даже вспомнить вчерашнюю тревогу. Ее полностью затмило все, что случилось после, и теперь, казалось, она принадлежала к какой-то недоступной мне более поре. Все, что касалось прошлой ночи, внезапно исчезло. Я ничего не помнил. Я попытался прошептать «отвали» – чтобы перезапустить механизм своей памяти. Вчера это слово казалось таким настоящим, а теперь – едва ли что-то значило.
И тогда я вдруг понял. То, что я переживал этим вечером, не было похоже ни на одно из известных мне чувств. Оно было намного хуже. Я даже не знал, как его назвать.
Впрочем, я не знал, как назвать и волнения прошлой ночи.
Вчера я сделал огромный шаг, и тем не менее – вот он я, ни на толику не поумневший и все такой же ни в чем не уверенный, как и
Накануне еще существовал страх неудачи, страх, что меня выгонят или обзовут так, как я обзывал других. Но теперь, преодолев этот страх, я понял, что беспокойство всегда было со мной, хоть и незримо – как предчувствие, как предупреждение о смертельно опасных рифах, которых не видно во время бури.
И почему меня заботило, где он? Разве не этого я хотел? Мясники, пекари, вся эта чепуха… Зачем же терять самообладание лишь оттого, что его нет дома, оттого, что он сбежал от меня? Зачем вечно ждать его – ждать, ждать, ждать?
И почему ожидание всегда превращается в настоящую пытку?
Если он не появится через десять минут, я что-нибудь сделаю.
Спустя десять минут, чувствуя себя бесконечно беспомощным – и ненавидя себя за эту беспомощность, – я решил подождать еще десять минут, теперь уже
Прошло двадцать – а я больше не мог этого выносить. Надев свитер, я вышел на балкон и спустился вниз. Я готов был отправиться в Б., если придется, и лично все выяснить.
По дороге к сараю с велосипедами, размышляя, не съездить ли сначала в Н., где вечеринки обычно заканчивались позже, чем в Б., и проклиная себя за то, что не накачал утром колеса, я резко остановился, осознав, что нельзя будить Анкизе, спящего в своей хибарке неподалеку.
Вдруг внизу, на скалистом берегу, освещенном луной, я разглядел
Открыв калитку, я перепрыгнул через несколько камней и оказался рядом с ним.
– Я ждал тебя, – сказал я.
– Я думал, ты лег спать. Думал, ты больше не хочешь…
– Нет. Я ждал, просто выключил свет.
Я посмотрел наверх, на наш дом. Ставни были наглухо закрыты. Я наклонился и поцеловал его в шею. Впервые я делал это не только с желанием, но и с чувством. Он приобнял меня за плечи. Со стороны – невинное объятие.
– Чем ты занимался? – спросил я.
– Думал.
– О чем?
– О разном. О возвращении в Штаты. О курсах, которые преподаю осенью. О книге. О тебе.
– Обо мне?
– Обо мне? – передразнил он мое смущенное удивление.
– И ни о ком больше?
– И ни о ком больше.
Какое-то время он молчал, а потом сказал:
– Я прихожу сюда каждый вечер и просто сижу, иногда часами.
– Один?
Он кивнул.
– Я и понятия не имел. Я думал…
– Я знаю, что ты думал.
Лучше новостей и быть не могло. Все это время мои домыслы отравляли наши отношения, но сегодня я решил не поднимать эту тему.
– По этому местечку я, наверное, буду скучать больше всего, – сказал он и, с секунду поразмыслив, прибавил: – я был счастлив здесь, в Б.
Все это звучало как вступление к прощанию.