И все наши представления о Нем антропоморфны до омерзения, все наши святыни писаны чернилами, замешанными на пепле от человеческих жертвоприношений… словно идет тупая механическая переработка, выдаваемая за богоискательство…
Зачем я думаю эти мысли? Наверное, просто хочу тактично
А вместо доброго Бога мне снится Коллекционер боли. Неужели я сама выбрала его себе в боги…
Приходила Маша. Тиха, подавлена. Я спросила:
– Из-за папиной смерти переживаешь?
– Йолки… да нет… Надо бы, наверное, но, черт, я совсем не могу реагировать на его смерть хоть как-то. Знаешь… почему-то вдруг вспышками в последнее время видится, насколько устали люди… насколько все предельно измотаны простым проживанием собственной жизни… и как можно ожидать от них участия в делах других? Помощи? Такой вот добровольной помощи, инициируемой сердцем,
Как-то увиделось вдруг, что люди невиновны в своем равнодушии – это равнодушие работающего механизма. И Влад, наверное, не виноват в том, что не такой, каким я хочу его видеть…
– Знаешь, Маша, людям можно было бы помочь. Скажем, одухотворенность – безусловное спасение от механистичности проживания жизни. Но как ее залучить в программу, как и куда вживить человеку? Ведь не приживется же… механизм отторгнет этот «имплантат», старо как мир: «Дух желает противного плоти, а плоть – противного духу». А еще хуже – механизм «прожрет» этот «имплантат» собой и внутри себя образует мутант духовности.
– Да, – рассмеялась Маша, – фиг залучишь одухотворенность в любого-каждого… по-прежнему «дух дышит, где хочет».
Мы говорим с ней порой одинаковыми словами. Потом она ушла, а я написала Владу письмо о ней. Я хотела истолковать ему ее. Как толмач. Устранить хотя бы на время различие в их знаковых системах. Какая прекрасная глупость.