Правда, существует система Лабана[101]
, но мне, честно говоря, легче поставить балет, чем это прочесть. Еще была система Степанова[102], артиста балета, и она даже преподавалась как предмет, но, когда я учился, этого уже не было. В основном на Западе этим пользуются. Когда я в Париже ставил “Грозного”, приходили какие-то люди и что-то писали, длинные какие-то партитуры, я в них ничего не понимал. Они все это записывают отдельно: руки отдельно, ноги отдельно… Нет, единственное, что может зафиксировать танец, это все-таки кино, телевидение.С. С. Видеокамера.
Ю. Г. Да! Видеокамера, хотя это тоже другое, уже другое искусство.
С. С. Взгляд со стороны.
Ю. Г. Нет, при съемке проявляется авторское понимание балета. Зачастую в кадре показывается нос, плечо, еще что-то, да. И вроде бы ничего балет. Но нет той пластики, она иногда исчезает или смягчается телевидением. Запись на камеру можно использовать как пособие, если снимать просто с одной точки, не как фильм. Хотя есть прекрасные фильмы телевизионные сейчас. Или вот как раз последнюю мою работу за границей, “Ивана Грозного”, замечательно сняли. Снимала какая-то голландская фирма, их французы пригласили, которые обычно специализируются на таких съемках. Девять или двенадцать камер стояло одновременно. Когда нужно – актеры крупным планом, потом массовые сцены. И всё. Наверное, пока не будет объемного телевидения, о балете трудно судить, потому что пространства не чувствуется, плоскостное изображение его не дает. Вообще, балет, искусство театра – должно быть живое.
С. С. Как получилось, что до нас дошли, допустим, версии Петипа, Фокина?
Ю. Г. С ног на ноги.
С. С. То есть от уха к уху?!
Ю. Г. Именно так! Мой замечательный педагог Владимир Иванович Пономарев – он же уже старый был человек, когда я пришел в театр, – помнил почти все прежние постановки, и дореволюционные, естественно, и фокинские постановки, и Петипа. Он их передавал своим репетиторам. И один артист учил другого артиста, который исполнял ту же самую партию в другое время. Так и передавались балеты, только так. Ну фотографии еще подписывали: “Вот вышла госпожа Леньяни, она делает па де буре”.
С. С. Но мы все же не знаем, как танцевала Павлова, например.
Ю. Г. Сохранились маленькие фрагменты ее выступлений, записанные на пленку, очень маленькие. Павлова танцует замечательно совершенно! Но мы не знаем, как танцевал Нижинский, ничего нет, кроме фотографий, а фотография – это статика. А как он двигался? Неизвестно. Такой гениальный, судя по всему, танцовщик, и мы ничего не знаем про него.
С. С. Только по книгам… Как вы думаете, каноны пластики тела изменились за эти годы? Сейчас смотришь, допустим, фотографии Кшесинской: весьма полноватая дама с не очень длинными ногами.
Ю. Г. Каноны меняются, это нормально. Вкусы меняются, время меняется – и меняет эстетику. Как старые кинокадры смешно иногда смотрятся, верно? Помните, Мозжухин и Вера Холодная…
С. С. Этот роковой взгляд!
Ю. Г. Почти все это очень смешно. Ну, кроме Чаплина, может быть. Он человек гениальный, актер гениальный.
С. С. Со своим собственным мироощущением.
Ю. Г. Всё устаревает, понимаете. Требуется какая-то другая эстетика. То же и в танце. Классический танец – это же не застывшая догма, он сам, как губка, впитывает в себя все новое, что видит. Лучше системы классического танца пока, с моей точки зрения, ничего нет. Хотя рождаются другие системы какие-то. Начиная с Дункан и босоножества, которое стало после нее модным. Современный танец – совсем уже бог знает что. Включает и элементы спорта, элементы бытового танца – всё что хотите.
С. С. А вы следите за тем, как развивается современный балет?
Ю. Г. Так называемый.
С. С. Хорошо, пусть так называемый современный балет.
Ю. Г. Конечно, слежу по мере возможности. Мне приходится во всяких конкурсах принимать участие. Кстати говоря, я в этом году буду председателем на Международном конкурсе балета в Сеуле. Чем хороши эти конкурсы? Мы так редко собираемся все вместе, в мире-то балетном. А на конкурсы приезжают люди из разных стран, показывают разные школы. Можно увидеть, где и как сохраняют классический танец или, наоборот, как танец деградирует. На самом деле все системы питают друг друга, многое современный танец берет из классического. Хотя создаются, разумеется, и новые школы. Школа Марты Грэм в Америке – самой основательницы уже нет, она умерла. Школа Мерса Каннингема. И прочее, и прочее.
С. С. То есть вы считаете, что поиски, которые сейчас происходят в современном балете, никуда не ведут? Это просто выход в никуда, потому что ничего лучше классики не придумали?
Ю. Г. Пока нет. Вообще, поиски – это очень хорошо, и находки очень важны. Только нет пока находок, которые бы заменили классический танец, нет системы другой. Хотя интересные есть вещи, которые мне нравятся. Я люблю и современные танцы смотреть и по мере своих способностей стараюсь в классический танец внести нечто, с моей точки зрения, новое, современное.
С. С. У вас же лебеди все равно не выйдут на сцену в сапогах?