На Генри это ежедневное, точнее, ежевечернее выпроваживание действовало угнетающе, но иначе было нельзя, потому что с возрастом Джинджер растерял все свои манеры и безобразничал. Убирать кошачьи безобразия, которые всегда случались в одном и том же месте, на каменных плитах у двери в погреб, приходилось Биллу. Возможно, Джинджер считал, что его подношения будут там уместнее, чем где-либо еще. Как кто-то заметил, «невозможно заставить кота жить по вашим правилам».
С приближением вечера Генри брал Джинджера на руки и нес к двери в сад, как на плаху. Джинджер вкрадчиво урчал, словно говоря: «У тебя духу не хватит». А иногда, пребывая в бунтарском настроении, выкручивался и царапался, но, так или иначе, каждый раз отчаянно пытался прорваться обратно в дом. Часто эту ненавистную процедуру приходилось повторять по несколько раз за вечер, и Генри, взглядывая сквозь стеклянную дверь (он не мог удержаться от этого), видел янтарные глаза Джинджера, устремленные на него с негодованием, от которого у него щемило сердце.
Генри знал, как ему следовало поступить: он должен был сам убирать за Джинджером, а не перекладывать эту обязанность на Билла. Но он не мог побороть искушение понукать призового коня! И если он уступал протестам Джинджера, выражавшимся в виде урчания или царапания, и разрешал ему остаться дома, то никогда не интересовался у Билла тем, что имело место у двери в погреб. Не то чтобы Билл высказывал недовольство. Когда Генри украдкой спускался к двери в погреб и видел – и обонял – несомненные следы (пусть даже тщательно заметенные) ночных испражнений Джинджера, он ни слова не говорил Биллу.
Однако со временем, по мере того как Генри, исправно получавший пенсию, все больше погружался в каждодневную рутину бытия без каких-либо эксцессов, проблема радостей и печалей, примером которых служили вторые завтраки Билла с виски по утрам и принудительное ежевечернее изгнание Джинджера, начала обретать для него нешуточное значение. Генри просто не желал, чтобы его старческое счастье зависело от этих двух абсурдных рычагов душевного комфорта и дискомфорта.
Но что он мог
Билл, надо думать, при всей своей обходительности был в свое время крутым парнем и умел ладить с крутыми ребятами: преступниками, головорезами и прочей подобной публикой, с которой имеет дело полиция.
– Даже и не знаю, как быть с Джинджером, – сказал Генри. – Он поднимает такую бучу, когда я выставляю его на ночь. Но вы знаете лучше меня… простите, что напоминаю, – Генри действительно не хотелось затрагивать эту тему, – что происходит, когда он остается дома. Он не виноват, он не нарочно, это просто природа, но в результате… вы понимаете.
– Я понимаю, о чем вы, сэр, – ответил бывший полисмен с присущей ему деликатностью, – и думаю, что знаю решение. На самом деле, у меня эта мысль не вчера возникла. Все довольно просто.
– Хотите сказать, проще всего усыпить Джинджера?
– Ну что вы, сэр! – воскликнул Билл, пораженный. – Ничего подобного. Джинджер хороший старый кот, он и мыши не обидит. – И это была правда. – Я к нему привязался, как и вы сами, и когда я сказал о простом решении, я только имел в виду, что решение и вправду простое, если вы меня понимаете.
– Я не уверен. Какое решение?
– А такое, сэр. Дайте ему коробку с опилками и поставьте, где он обычно… где он обычно делает свои дела, если вы меня понимаете, и я ему покажу, и если он не поймет
– Просто превосходная идея, – произнес Генри чуть повелительным, хозяйским тоном. – Удивительно, как я сам не додумался. Думаю, в теплице есть пустая коробка из-под семян, которая вполне подойдет. А достать опилки, я думаю, будет легко.
– Ну, не так чтобы легче легкого, сэр, – заметил Билл, – но поскольку в саду упал ясень, который я пилю на дрова, это не составит проблемы. У меня и так уже набралось порядочно опилок.
– Спасибо вам большое, Билл.
Джинджера обстоятельно познакомили с коробкой, бережно поставив внутрь его лапу. Ему это понравилось, и он урчал не переставая, но по окончании церемонии не стал использовать коробку по задуманному туалетному предназначению, а устроился в ней, подоткнув под себя передние лапы и обернувшись хвостом, и уснул.