Я, пока ехал, все думал о том, как мне расплатиться с Крохиным за то, что он приютил меня в своей квартире. Да и жить на что-то надо было… Моя кредитка была при мне, и на ней было где-то пятнадцать с половиной тысяч рублей, так что я не беспокоился о деньгах. Я, конечно, вовсе не желал жить у Алексея на иждивении и хотел, когда мы закончим наше с ним дело, возместить причиненные ему неудобства. Но я знал, что тот наверняка откажется: если он не принял от меня деньги за билеты на электричку, то и эти тоже не примет. Я, усмехнувшись, подумал: «Сравнил шестьдесят шесть рублей с пятнадцатью тысячами… Это не очень остроумно с твоей стороны, Мартынов». Кто знает, может, его альтруизм до такой степени силен, что Алексей откажется и от хорошей суммы? Да, впрочем, что это взбрело мне в голову составить психологический портрет моего будущего сожителя? Я же как-никак юрист по образованию, а не психолог.
Скоро подъехала электричка — пустая. Это меня обрадовало. Я сел и, желая отвлечься от пережитого за сегодняшний день, задремал.
Когда же я открыл глаза, то увидел, что электричка остановилась у какой-то станции. Я посмотрел в окно — «Кратово». У меня появилось какое-то неприятное предчувствие.
— Люберцы уже были? — спросил я у какой-то девушки.
— Поздно спохватились! — усмехнулась она. — Двадцать пять минут назад проехали.
Я тихо выругался и побежал к выходу на платформу — благо, электричка еще стояла, и двери были открыты. Наверняка эта девушка потом смеялась надо мной — пропустил свою станцию, странный человек! Я бы и сам посмеялся над собой, если бы не был раздражен на весь свет из-за полученной анонимки.
Мне еще повезло, что не нужно было подниматься по мосту, чтобы добраться до пути на Москву; эти электрички шли с другой стороны платформы. Я сел на ближайшую скамейку и стал ждать.
Через пять минут пришла электричка. Я благоразумно спросил у кого-то, останавливается ли она в Люберцах, и, получив положительный ответ, сел на сиденье. На этот раз я боялся даже хотя бы на одно мгновение закрыть глаза, чтобы не приехать неизвестно куда. Поэтому я без приключений добрался до своей станции и вышел в город. Но тут я осознал тот факт, что забыл дорогу к дому Крохина. Помнил только его адрес.
Обратившись к первому попавшемуся прохожему, я выяснил, куда мне надо идти, и отправился по адресу. Нашел знакомую многоэтажку — ориентиром мне послужили белые яблоневые цветы. Я невольно загляделся на них: белый цвет — невинный и чистый… Какое отличие от этого мира, циничного и жалкого! Народ живет в этих многоэтажках и не видит всей красоты вот хотя бы этих деревьев… И чего во всех городах строят огромные дома? Лучше бы посадили яблони и другие деревья и растения, чтобы было приятно смотреть на открывавшиеся глазам зеленые просторы… Хотел сорвать на память один цветок, да раздумал — жаль портить красивый вид. Я вошел в подъезд и позвонил в семнадцатую квартиру, где живет Алексей.
Тот вышел и, увидев меня, нисколько не удивился.
— Рад вас видеть, — он протянул мне руку. — Вы все-таки послушались меня?
— Да… Только вот случайно уехал в Кратово.
— И что вы там забыли? Это же почти в получасе езды отсюда.
Я покраснел. Ну, уснул в электричке — и что с того? Со всяким может ведь случиться… Неужели он будет все время напоминать мне об этом?
— Я всего лишь проспал Люберцы.
— Ну, ладно, об этом не будем. У нас есть дела поважней, — спасибо и на том! — Пойдемте в комнату.
Мы вошли в его гостиную и устроились на том же диване. Ничего не изменилось, только ваза с лилиями переместилась с журнального столика на пол у окна.
— Чай будете? — поинтересовался хозяин. Я покачал головой.
— Мне бы чего-нибудь покрепче. Сами понимаете, это для того, чтобы заглушить страх. Нас же обоих собираются убить.
— Нашли чем заглушать страх… — рассмеялся Крохин. — Алкоголем! Я его отродясь в доме не держал. Ведь я же вам говорил, что не пью. Самый лучший способ — прекратить думать об этом. Давайте лучше вместе порассуждаем, кому могла быть выгодна эта подстава.
Он достал откуда-то стопку бумаги и ручку и снова сел рядом со мной.
— Давайте по порядку. Мы знаем, что ваш аноним, скорее всего, Смолин. Не могу точно сказать, но я уверен, что это он. Вот только почему он назвал себя «серьезным человеком»? Он же уже не следователь.
— Может быть, он в душе все еще считает себя им?
— Не знаю. Я не психолог, а обычный судья. Чужая душа — потемки, Саша. Это хорошая русская поговорка, — зачем-то сказал он. — В общем, мы с вами поняли, что ваш аноним — амбициозный и завистливый человек. А сам-то Шевченко какой по характеру? — поинтересовался он.
— В институте был скромным и замкнутым. Сейчас не знаю.
— А вы не спрашивали у его начальника про него?
— Я ему звонил, но он не брал трубку. Хотел «вконтакте» написать, а у него отключены сообщения.
Алексей вцепился пальцами в волосы, опустил голову на столик и тихо сказал:
— Мне кажется, вы не хотите расследовать эту историю… Если бы вы хотели, вы бы его из-под земли достали…