Он растерянно смотрел не поднимающуюся с кресел ученую массу, идущую поздравить его – бессовестного проходимца, на доску в меловых разводах, и стало ему вдруг до горечи и боли одиноко и грустно. Он пожимал чьи–то руки – сухие, потные, сильные, трясущиеся; видел перед собой плавающие улыбки, очки, седины, раскланивался в ответ на похвалы… И думал: дальше–то что, дальше?!
А потом все исчезли, он остался в пустой аудитории один, сел в кресло, закрыл глаза и увидел перед собой сына, державшегося не за его руку…
«Доктор наук Прошин А. В., – мысленно констатировал он. – А дальше что? Дальше–то…»
- Вот и лето кончилось, - грустно сказала в коридоре какая–то студентка, прищурившись, глядевшая в окно.
Прошину показалось, что он уже встречал ее… Но где? Когда?
И только выйдя из института, понял, что это была Ирина.
* * *
В проходной, на ватманском листе, пришпиленном к доске объявлений, он увидел фотографию начальника гаража в траурной рамке. Зиновий смотрел на него пусто и напряженно, и первой мыслью, пришедшей к Прошину, была та, что фотографирование для этого человека – процедура наверняка торжественная и мучительная; вторая мысль – что человек этот умер…
Он постоял, с отчужденным любопытством изучая лицо того, с кем сталкивался изо дня в день и с кем больше не столкнешься никогда; затем представил на том же ватманском листе свою фотографию и, вздохнув, отправился к себе, гадая о новом начальнике гаража и о том, как сделать нового начальника другом–приятелем. В кабинете, в потемках спотыкаясь о стулья, он отыскал на полу вилку настольной лампы и с трудом попал ее в кружок розетки.