Деньги, что странно, у кочевников тоже есть. Но Джу-бир-Амрат говорит, что проклятая бумага годится только для не менее проклятых городов, где странники время от времени покупают специи, свежие батареи и фильтры, ножи, ножницы и прочий бытовой скарб, лекарства, алкоголь, серебряные кольца и серьги, а еще фанга и баллоны с газом для буар-хитт.
Это кажется странным, но у чу-ха-хойя нет хвостов. Более того, если в племени рождается хвостатый ребенок, его купируют еще в первые дни. Также во всем лагере не находится ни одного зеркала, посуду запрещено натирать до блеска, а потому я до сих пор не представляю, как выгляжу со стороны.
Первым же вечером на стационарной стоянке пытаюсь всмотреться в стоячую гладь пруда, но молодые самки с шипением гонят меня от воды; они предупреждают, что так я могу вызвать злых духов или накликать на стаю неудачу.
В остальном мои пленители почти не религиозны. Их шепотки и долгие взгляды на небо едва ли можно счесть молитвами, и лишь иногда старейшины собираются в тесный круг, где бросают граненые гадательные камешки…
Джу-бир-Амрат внимательно следит за мной, и днем, и по ночам, когда я притворяюсь спящим. Как становится понятно почти сразу, мой спаситель и хозяин является одним из самых опытных воинов и охотников племени, почти готовым стать старейшиной. Его уважают, и пусть слово Амрата на советах не последнее, к нему прислушиваются даже старики.
Причудливый прозрачный костюм окончательно сходит с моей кожи, рассыпавшись по воздуху тонкими сухими лепестками. Рубцы на висках собираются повторить его побег.
Они оказываются вовсе не застарелыми шрамами, а двумя круглыми нашлепками из незнакомого материала, напоминающего мою собственную кожу. Внутри дисков будто скрыта упругая мембрана, а к вискам они крепятся на сотни крохотных иголок с крючками на концах. Несмотря на плотность сцепления, сейчас они начинают отваливаться от пыли и пота.
Джу-бир-Амрат замечает это и даже предлагает мне короткий черный нож, глянцевый и неровный, словно выточенный из вулканического стекла. Дерни, говорит он, и обрежь. Но стоит мне потянуть за отлепившийся край, как голову пронзает резкая боль, и я оставляю попытку. Амрат смеется над моей нерешительностью, сравнивает с трусливым ребенком, но не настаивает.
Судя по всему, в обществе Стиб-Уиирта я остаюсь кем-то вроде ручного зверька. К удивлению всех, и даже старейшин, весьма понятливым зверьком. И даже пытающимся говорить.