Читаем Островитянин полностью

Дома обыкновенно строили из камней на глиняном растворе. Многие не отличались красотой, поскольку возводили их в спешке и руку к постройке прикладывал каждый. Крышу крыли тростником или камышом, а под него настилали тонкие твердые пласты торфа. Подобная крыша была вовсе не так уж плоха, если только ее не тревожили куры. Но едва тростник начинал гнить и в нем заводились черви, все оборачивалось совсем иначе. Даже человек с ружьем не мог бы остановить кур, которые принимались копаться на крыше и устраивать там гнезда. Тогда внутрь просачивалась влага, и влага эта была не очень-то чистой, оттого что к ней примешивался помет. Дыры в крыше становились такими широкими, что хозяйки нередко теряли кур, и наседка не откликалась, когда ее звали кормить. Частенько девочки приносили сверху полную шапку или кепку яиц. Цыплята тоже разоряли крышу, потому как вечно искали гнездо. Порою слушать, как пара хозяек из двух соседних домов препирается из-за яиц, — все равно что провести целый день на козлиной ярмарке.

Хороший дом у нас насчитывал от двенадцати футов ширины и от двадцати до двадцати пяти футов длины. Чтобы устроить комнаты, внутри ставили рядом шкаф и буфет, и еще две кровати с рамами по сторонам — две высокие кровати с рамами. Кажется, в этих домах свиньи жили в кухне, а хлева для них не было вовсе. Крышу там настилали такую же, как и на маленьких домах, но курам было сподручней забираться на крыши небольших домов, чем на эти, потому что маленькие домики получались низкими.

Я помню смешную историю, что произошла в одном из больших домов. Ни в одном маленьком домике подобного с курами, конечно, не случалось. Однажды семья собралась в таком доме за вечерней едой. На столе у них было полно картошки, рыбы и молока, все как следует жевали и глотали. Перед хозяином, который восседал во главе стола, стояла полная деревянная кружка молока. Едва он протянул руку к тарелке за куском рыбы, как заметил, что в кружку что-то упало. Заглянув внутрь, он увидел, как нечто барахтается в молоке. Пришлось взять щипцы. Вытащили это из кружки, но никто из сидевших за столом так и не понял, что это такое.

— Да ведь это цыпленок! — сказала хозяйка. — Как же его туда занесло?

— А не все ли тебе равно? — ответил хозяин. — Ты что, ума лишилась? — выпалил он. — И как же, ты думаешь, он там оказался? — добавил человек с деревянной кружкой.

Все за столом словно с ума посходили, и уж не знаю, как бы дальше сложился вечер, не упади сверху еще один цыпленок, на этот раз в картошку.

— Господи спаси, да откуда же они валятся? — закричала хозяйка.

— Ты что же, не видишь? Уж конечно, не прямиком из ада являются, — сказал хозяин. — Вот как раз сверху и сыплются.

Парнишка, что был на другом конце стола, взглянул вверх, на стропила, и увидал сквозную дыру, в которую заглядывало солнце.

— Вот же дьявол! В дому-то дырка! — сказал он своему отцу. — Поди сюда, сам увидишь!

Увидел хозяин дыру и говорит:

— Ого! Да сотрет Вседержитель с лица земли всех твоих кур, и яйца твои, и цыплят твоих тоже, и вышвырнет их всех прямо в море!

— Да не услышит тебя Господь, — сказала женщина.

Подобравшись поближе к дыре, чтобы ее заделать, там нашли еще десять цыплят и наседку.

Моя колыбель стояла в среднем по размеру доме. Дом этот небольшой и довольно узкий, но ухоженный, как и все, что находилось внутри, потому что отец мой был очень умелый, а мать никогда не предавалась лени. У мамы была одна прялка для шерсти, а другая для льна и прочеса[147]. На прялке она сучила нити для шитья. Также она часто пряла и для других крепких молодых женщин, которые и не думали утруждаться этим, а даже если бы собрались, им бы все равно не позволила их собственная лень.

Примерно через десять лет после своей женитьбы я построил новый дом. Пока я этим занимался, мне никто не подал ни камня, ни раствора, и крышу я стелил тоже сам. Дом небольшой, но так или иначе, если б даже сам король Георг[148] приехал туда отдыхать на целый месяц, отвращение к этому жилищу не свело бы его в могилу. У дома была крыша из толя, как и на всех домах и хижинах в деревне к тому времени, пока комитет не построил шесть новых домов, крытых шифером. Когда новый дом был закончен, на него взлетела курица. Дядя Диармад как раз проходил мимо. Он остановился, глядя на курицу и на злоключения, что она претерпевала, пытаясь удержаться наверху, но из-за скользкого толя все время скатывалась вниз.

— Так тебе и надо, наконец-то настал день, когда ты получила по заслугам! — сказал Диармад.

Перейти на страницу:

Все книги серии Скрытое золото XX века

Горшок золота
Горшок золота

Джеймз Стивенз (1880–1950) – ирландский прозаик, поэт и радиоведущий Би-би-си, классик ирландской литературы ХХ века, знаток и популяризатор средневековой ирландской языковой традиции. Этот деятельный участник Ирландского возрождения подарил нам пять романов, три авторских сборника сказаний, россыпь малой прозы и невероятно разнообразной поэзии. Стивенз – яркая запоминающаяся звезда в созвездии ирландского модернизма и иронической традиции с сильным ирландским колоритом. В 2018 году в проекте «Скрытое золото ХХ века» вышел его сборник «Ирландские чудные сказания» (1920), он сразу полюбился читателям – и тем, кто хорошо ориентируется в ирландской литературной вселенной, и тем, кто благодаря этому сборнику только начал с ней знакомиться. В 2019-м мы решили подарить нашей аудитории самую знаменитую работу Стивенза – роман, ставший визитной карточкой писателя и навсегда создавший ему репутацию в мире западной словесности.

Джеймз Стивенз , Джеймс Стивенс

Зарубежная классическая проза / Прочее / Зарубежная классика
Шенна
Шенна

Пядар О'Лери (1839–1920) – католический священник, переводчик, патриарх ирландского литературного модернизма и вообще один из родоначальников современной прозы на ирландском языке. Сказочный роман «Шенна» – история об ирландском Фаусте из простого народа – стал первым произведением большой формы на живом разговорном ирландском языке, это настоящий литературный памятник. Перед вами 120-с-лишним-летний казуистический роман идей о кармическом воздаянии в авраамическом мире с его манихейской дихотомией и строгой биполярностью. Но читается он далеко не как роман нравоучительный, а скорее как нравоописательный. «Шенна» – в первую очередь комедия манер, а уже потом литературная сказка с неожиданными монтажными склейками повествования, вложенными сюжетами и прочими подарками протомодернизма.

Пядар О'Лери

Зарубежная классическая проза
Мертвый отец
Мертвый отец

Доналд Бартелми (1931-1989) — американский писатель, один из столпов литературного постмодернизма XX века, мастер малой прозы. Автор 4 романов, около 20 сборников рассказов, очерков, пародий. Лауреат десятка престижных литературных премий, его романы — целые этапы американской литературы. «Мертвый отец» (1975) — как раз такой легендарный роман, о странствии смутно определяемой сущности, символа отцовства, которую на тросах волокут за собой через страну венедов некие его дети, к некой цели, которая становится ясна лишь в самом конце. Ткань повествования — сплошные анекдоты, истории, диалоги и аллегории, юмор и словесная игра. Это один из влиятельнейших романов американского абсурда, могучая метафора отношений между родителями и детьми, богами и людьми: здесь что угодно значит много чего. Книга осчастливит и любителей городить символические огороды, и поклонников затейливого ядовитого юмора, и фанатов Беккета, Ионеско и пр.

Дональд Бартельми

Классическая проза

Похожие книги

Аламут (ЛП)
Аламут (ЛП)

"При самом близоруком прочтении "Аламута", - пишет переводчик Майкл Биггинс в своем послесловии к этому изданию, - могут укрепиться некоторые стереотипные представления о Ближнем Востоке как об исключительном доме фанатиков и беспрекословных фундаменталистов... Но внимательные читатели должны уходить от "Аламута" совсем с другим ощущением".   Публикуя эту книгу, мы стремимся разрушить ненавистные стереотипы, а не укрепить их. Что мы отмечаем в "Аламуте", так это то, как автор показывает, что любой идеологией может манипулировать харизматичный лидер и превращать индивидуальные убеждения в фанатизм. Аламут можно рассматривать как аргумент против систем верований, которые лишают человека способности действовать и мыслить нравственно. Основные выводы из истории Хасана ибн Саббаха заключаются не в том, что ислам или религия по своей сути предрасполагают к терроризму, а в том, что любая идеология, будь то религиозная, националистическая или иная, может быть использована в драматических и опасных целях. Действительно, "Аламут" был написан в ответ на европейский политический климат 1938 года, когда на континенте набирали силу тоталитарные силы.   Мы надеемся, что мысли, убеждения и мотивы этих персонажей не воспринимаются как представление ислама или как доказательство того, что ислам потворствует насилию или террористам-самоубийцам. Доктрины, представленные в этой книге, включая высший девиз исмаилитов "Ничто не истинно, все дозволено", не соответствуют убеждениям большинства мусульман на протяжении веков, а скорее относительно небольшой секты.   Именно в таком духе мы предлагаем вам наше издание этой книги. Мы надеемся, что вы прочтете и оцените ее по достоинству.    

Владимир Бартол

Проза / Историческая проза
Великий перелом
Великий перелом

Наш современник, попавший после смерти в тело Михаила Фрунзе, продолжает крутится в 1920-х годах. Пытаясь выжить, удержать власть и, что намного важнее, развернуть Союз на новый, куда более гармоничный и сбалансированный путь.Но не все так просто.Врагов много. И многим из них он – как кость в горле. Причем врагов не только внешних, но и внутренних. Ведь в годы революции с общественного дна поднялось очень много всяких «осадков» и «подонков». И наркому придется с ними столкнуться.Справится ли он? Выживет ли? Сумеет ли переломить крайне губительные тренды Союза? Губительные прежде всего для самих себя. Как, впрочем, и обычно. Ибо, как гласит древняя мудрость, настоящий твой противник всегда скрывается в зеркале…

Гарри Норман Тертлдав , Гарри Тертлдав , Дмитрий Шидловский , Михаил Алексеевич Ланцов

Фантастика / Проза / Альтернативная история / Боевая фантастика / Военная проза