– Пророчество гласит, что будет лишь один Директор школы. Вот зачем сюда заявился Питер Пэн. Чтобы обявить себя Единственным. Но Сториана не интересуют заявления и требования. Он выберет Директора школы, когда придет время. Единственного, кто
Рафаль еще пристальнее посмотрел на него.
– Оставить меня здесь? Какой
– По крайней мере, до тех пор, пока Мидас не вернется домой, а я – не займу свое заслуженное место Единственного, – ответил Райан, не поворачиваясь к нему. – После этого уже разберемся со всеми остальными мелочами.
– Значит, я теперь мелочь? Ты даже
– Долетим на стимфе, – сказал Райан, улыбаясь Мидасу.
– Они подчиняются
– Ладно, так или иначе, Мидас, это я привел тебя сюда, и – да, между нами было определенное недопонимание, но ты можешь довериться мне. Я отправлю тебя домой, – заверил мальчика Добрый Директор.
Мидас повернулся к Рафалю:
– А ты? Что ты мне предложишь?
– Ничего, – ответил Рафаль.
Читатель недобро прищурился.
– Сториану решать, кто станет Директором школы, – продолжил Рафаль. – Не нам. Мы не знаем, кого он выберет, что бы ни говорил мой брат. Но одно мы знаем
Он посмотрел на брата-близнеца. Тот отвел взгляд.
– Но мы провалим это испытание, потому что я больше не доверяю Райану, а Райан – мне, – продолжил Рафаль, снова повернувшись к Мидасу. – Так что выбор за тобой, Мидас. Как
Единственным звуком в подземелье был скрип цепей, в которые были закованы братья.
Мидас смотрел то на одного близнеца, то на другого.
А потом сзади послышался голос:
– Я увидел, что волколаки убегают. Что произошло?..
Мидас резко развернулся и увидел силуэт, выступающий из тени: декана Хамбурга с кинжалом в руках. Он увидел связанных Директоров… а потом Мидаса.
– Читатель! – прохрипел Хамбург. Он бросился на Мидаса, тот сделал первое, что пришло ему в голову – отвесил декану сильнейшую пощечину, оставив на щеке отпечаток ладони. Хамбург негодующе вскрикнул и замахнулся кинжалом… а потом выпучил глаза и дернулся, словно его самого ударили ножом. Его землистая кожа, начиная с отпечатка руки Мидаса, приобретала металлический оттенок, крупные поры сглаживались, мягкие ткани превращались в твердое золото, и даже последние хрипы из горла уже имели металлический отзвук… и он превратился в безмолвную неподвижную статую, блестевшую на пороге темницы.
Мидас отшатнулся и уставился на декана, которого только что превратил в золото.
– Стойте… я же не… я не хотел…
Он повернулся к Директорам и увидел, что они дружно отпрянули. Изумление в их глазах еще сильнее перепугало Мидаса. Что он наделал? Он снова посмотрел на статую Хамбурга, на золотое лицо, парализованное страхом, словно тот увидел худшее, страшнейшее чудовище…
Мидас выхватил кинжал у статуи и бросился на Рафаля. Он рассек цепи и освободил Злого Директора.
Райан натянул свою цепь, ожидая, что читатель освободит и его.
Но тот ничего не сделал.
– Скорее, – сказал Рафаль Мидасу. Злой Директор поднялся на ноги и, хромая, прошел мимо своего проклятого декана. Прочь из комнаты.
– А как же я? – спросил Райан.
Мидас дал вопросу повисеть в воздухе, затем торопливо пошел вслед за Рафалем. Их шаги вскоре стихли, оставив Доброго Директора в полном одиночестве.
Лицо Райана перекосило, синие глаза горели от ярости. Он изо всех сил дернул цепи и закричал в темноту:
– А КАК ЖЕ Я?
5
– Почему оно не приводит меня к присяге?
Лицо Пэна отражалось в стальной поверхности пера. Король Нетландии ожидал, когда оно что-то сделает.
Но Сториан оставался неподвижным в свете луны, замерев над последними написанными словами:
Питер повернулся к братьям Садер, которые стояли в тени, между полуразрушенной стеной и двумя побитыми книжными шкафами.
– «Явился новый». Вот что там написано. Новый – это