Пару дней назад мне приснился сон, о котором я вспоминал в течении следующих нескольких дней. Обычно в Пустыне мне снилась всякая чепуха, вроде ресторана Hooters, собак на роликах, рок-концертов и откровенной порнографии. Либо мне не снилось вообще ничего, и я словно каждый раз падал в черную глубокую яму. Но в этот раз все было по-другому.
Я стоял на дороге прямо перед нашим домом. На траве перед крыльцом сидят мама и папа, рядом с ними тот самый мальчик, которого застрелил Винни. Перед ними разложена красная скатерть в белую клетку, на ней стоит бутылка лимонада, сэндвичи, торт со свечами. Вокруг моей семьи и этого мальчика сплошной песок: только они сидят на островке травы. Дом почему-то украшен рождественскими гирляндами, откуда-то играет музыка, кажется, Rolling Stones.
Я открываю калитку и делаю шаг. Мне немного трудно идти, но я списываю это на то, что просто устал. Однако спустя тройку-другую шагов я понимаю, что мои ноги вязнут в песке. Я прохожу почти половину пути и оказываюсь уже по пояс в песке. Он засасывает меня, а мои мать и отец просто смотрят и улыбаются, будто терпеливо ждут, когда я, наконец, подойду. Мальчик, наоборот, хмурится и смотрит на меня настороженно. Он понимает, что я вряд ли сумею дойти.
Я пытаюсь сделать еще шаг, и вот я в песке уже по шею. И я начинаю падать вниз, в пустоту под собой. Меня тянет глубже и глубже, песок накрывает меня с головой, а лица родных размазываются.
Вдруг мою руку в песке ловит чья-то рука. Я с трудом вижу, что рука смуглая и мозолистая – это рука иракского солдата. Он на мгновение сжимает мою руку своей, а потом вкладывает мне что-то в ладонь, и пропадает.
Хотя песок уже полностью накрывает меня с головой, и я не могу разлепить глаза, мне не нужно видеть то, что он вложил мне в руку. Это пуля.
И я просыпаюсь.
Глава 17
Я не знаю почему, но проснулся я в поту. Такого со мной не было очень давно. Я почувствовал себя десятилетним пацаном, которому среди ночи приснился кошмар о том, что ветка, стучащая в окно, это вовсе не ветка, а когтистая рука какого-то чудовища.
Я кое-как встал, взял флягу с водой и с наслаждением отпил. Холодная вода будто остужала меня изнутри, смывая куда-то прочь мой кошмар.
Только после того, как я напился, я заметил, что на меня кто-то смотрит. На своей койке сидел Денни и молча смотрел на меня. Я мотнул головой, приглашая его выйти на воздух, и он моментально поднялся.
Мы выбрались из душной палатки наружу, и нам в лица ударил холодный воздух. Денни достал откуда-то из-за пазухи мятую пачку сигарет и протянул одну мне. Я покачал головой.
– Мне приснилась просто лютая херь,– хрипло сказал я, мой голос был еще осипшим.– Я тонул в этом ебаном песке, мои предки смотрели на меня, а тот иракский пацаненок тянул ко мне руку, прямо через песок. Вот я тебе это рассказываю, и вроде ничего страшного, но клянусь, это был худший кошмар в моей жизни.
Денни не отвечал и только затягивался своей сигаретой.
– Эй, чувак,– потряс я его за плечо. – В чем дело?
– Я думаю о Марии, – наконец ответил он.– В своем последнем письме…черт, она писала, как ей трудно. Письмо было, видно, полито слезами, знаешь, бумага сделалась такая…хер знает, как объяснить. Мятая, что ли. Она писала, что ждет, но просила поторопиться. А ей сейчас нельзя волноваться, чел. Ей скоро рожать. Черт, вдруг она уже родила? Вдруг я уже стал отцом? И я раньше, блин, никогда не задумывался, как все будет на самом деле. Побродим туда-сюда по Пустыне, постреляем, я стрелял в тире, я знаю, что это. А тут оказывается, что не знаю. Что я могу и даже хочу пускать пули в живых людей. Смотрю, как у них из дырок кровь льется, и мне похер. Вообще. Клал я на их кровь и дыры. И сейчас мы идем, и мне тоже похер. Дойдем, сделаем свое дело. Я боюсь, Марк. Что со мной сделала эта война, а? Я приеду домой, возьму сына на руки, а мне будет похер. Я буду заниматься любовью с женой и думать о том, как заряжать оружие. Я не хочу вернуться домой как машина, понимаешь?
Я только кивал. Я понимал, о чем он говорил, но также понимал, что никогда не испытаю ничего подобного. А чего мне бояться? За кого мне бояться? У меня в жизни есть только друг по переписке, но вряд ли его удивит, что почти незнакомый солдат, вернувшийся с войны, ведет себя, как боевой робот.
Денни продолжал:
– А еще я боюсь, что сдохну, Марк. Так-то парень. Не могу объяснить, почему, просто боюсь, и все. Иду в патруль и сразу думаю о том, что меня расстреляет снайпер. Что я наступлю на мину. Это какая-то сраная паранойя. И меня бесит, что я ничего не могу с ней сделать.
Я помолчал некоторое время, стараясь подобрать слова, а потом осторожно заговорил:
– Мне кажется, бояться того, что ты изменишься, глупо, Денни. Потому что ты об этом задумываешься, а значит, тебе не все равно. Значит, ты остаешься старым добрым старшим, который по-прежнему задает слишком много вопросов о том, что творится вокруг. Подумай об этом. Вот если ты перестанешь задавать свои вопросы, тогда я напрягусь.
Он слегка улыбнулся, признавая мою правоту, а я продолжил: