— А это — медвежонок.
— А это — медвежонок.
— А это — медвежонок.
Дима заснул.
— Обедать-то будешь, или тошнит? — Кто-то настырно тряс его за рукав.
Дима жалобно замычал и проснулся. Перед ним стоял вчерашний инвалид и призывно размахивал вонючим бутербродом с «Останкинской колбасой».
Недобитые улитки угрожающе заерзали в желудке.
— Нет, — угрюмо отозвался Дима.
— И чего ты вчера так нажрался? — удивленно загудел инвалид. — Надо ж меру знать… я ж тебе говорил…
Под этот мерный бубнеж Дима уже начал было снова засыпать, когда толстяк неожиданно приблизил свое круглое лицо прямо к его уху и, дохнув на Диму гнилым фруктовым теплом, тихо скомандовал:
— Слазь давай!
Дима ошалело уставился на соседа по купе, судорожно пытаясь сообразить, когда это между ними возникла такая близость. И когда, собственно, они успели вместе выпить.
Толстяк тем временем взял свою инвалидную палку — вероятно, ее Дима и принял ночью за трость — и нетерпеливо постучал по Диминой полке снизу.
— Слазь, Дим, слазь. Вон и жена уже небось соскучилась. — Инвалид радостно показывал красным пальцем на девку с французским маникюром.
— Послушай, папаша, — устало сказал Дима, — отвяжись, а? Ты меня с кем-то путаешь. И нет у меня никакой жены.
— Ты что, спятил? — с ужасом прошептал инвалид. — А Лиза-то тебе кто? — снова ткнул пальцем в спутницу.
— Да не знаю я! — заорал Дима. — Хочешь, паспорт посмотри! Нет у меня жены!
Память услужливо вывалила на Диму позавчерашнюю неприятную сцену. Пухлая толстозадая Катя, шмыгая носом, невнимательно слушает его теорию о том, что брак не только ограничивает свободу личности, но еще и разрушает любовь. «Ну Ди-и-им, — слезливо ноет Катя, — ну дава-а-ай». Дима понимающе гладит ее по спине, постепенно опуская руку все ниже…
— Ну давай, давай, покажи паспорт! Очень даже интересно, — снова подал голос толстяк.
— Во-во, покажи, сволочь! — неожиданно зарыдала девка.
Дима мутно оглядел психопатку: тощая как вобла. Убитые перекисью волосы. Колючие карие глаза злобно выглядывают из синеватых кругов. Довольно красивый рот. Слишком длинный нос. В целом вид довольно потасканный.
Дима молча вытащил из кармана куртки паспорт, раскрыл, злобно зашелестел. На четырнадцатой странице, маленький и аккуратный, красовался штамп. Тверским отделом ЗАГС гор. Москвы зарегистрирован брак с Елизаветой Геннадьевной Прокопец.
«Белая горячка», — спокойно подумал Дима.
Дима не то чтобы много пил. Во-первых, работа собачьего инструктора алкоголизм исключала: все его собаки, кроме глупого кокера Феди, не любили запах спиртного. Во-вторых, у него были принципы. Но иногда Дима брал пару дней за свой счет — так что вместе с выходными получалось четыре — и все же пил много.
— Щас, щас, — пробормотал Дима и попытался сосредоточиться. — Так-так, значит, вот как, значит….
Дима спустился вниз, сел и собрался с мыслями. Значит, так. Никакой Елизаветы Геннадьевны он знать не знает. У него Катя. На Кате он не женился. Кроме того, в московском ЗАГСе он расписаться не мог ни с кем, потому что всегда жил в Ростове-на-Дону.
«Жулики», — с облегчением догадался Дима. Паспорт лежал в кармане куртки, а куртка висела у них на виду. Наверное, пока он спал, они вытащили паспорт и сами поставили штамп. Специальной такой штуковиной, чтоб штампы ставить. Или, может, вообще подменили его паспорт на чей-то другой.
Дима снова рванулся к паспорту.
Паспорт был явно его, гражданина Российской Федерации Лошадкина Дмитрия Владимировича. С сиреневого листочка на Диму напряженно смотрело знакомое, не выспавшееся, плохо выбритое лицо. Только вот в графе «место рождения» почему-то значилось «город Москва». А на пятой странице в кокетливой рамочке красовалась московская прописка. ОВД «Аэропорт» УВД САО зарегистрирован Ленинградский проспект, дом 60а.
Ростовская прописка исчезла бесследно.
— Что за хуйня, — мрачно сказал Дима. Полез в куртку за «Честерфильдом», но пачка, наверное, еще вчера где-то вывалилась.
— Курить есть? — повернулся он к спутникам.
— А ты разве куришь? — удивился толстяк.
— Димочка, может, тебе лучше полежать? — шмыгнув носом, предложила Лиза.