18
Данная статья Б. Энгельгардта близка исследованию Бахтина в следующем отношении. Подобно Бахтину, Энгельгардт стремится избежать погружения и духовно-философскую проблематику Достоевского, не желает «заражаться» ею. При этом, однако, он не хочет ограничить себя одним формальным анализом, – и, в сущности, говорит о содержании «идеологического романа», когда утверждает, что мысль Достоевского эволюционирует в направлении «земли», понятой мистически. Энгельгардт критикует религиозных философов за то, что их методология не поднимается над духовным уровнем героев Достоевского. Это ведет к тому, что исследователь «вовлекается в опасную игру порождаемых им идей, переживаний и образов» и остается «в том же религиозно-философском плане, как и действие романов». Между тем, как утверждает Энгельгардт, «для самого Достоевского всё это было преодоленным моментом духовного становления», к чему должен стремиться и критик19
Статья-рецензия Луначарского, в принципе согласившегося с бахтинской концепцией полифонического романа, была в свое время одним из решающих факторов, облегчивших участь арестованного Бахтина (замена лагерей ссылкой). См. в связи с этим вступительную статью к настоящему изданию «Жизнь и философская идея Михаила Бахтина». Вплоть до конца 20-х годов Луначарский занимал пост народного комиссара просвещения.20
Бахтин в 40-е гады относил Шекспира к «карнавальной» традиции. См. в связи с этим публикацию: Дополнения и изменения к «Рабле» // Вопросы философии. 1992. № 1. С. 134–164.21
22
Мысль о том, что конец «Преступления и наказания» условен – почти общее место сочинений религиозных философов. Так, трактуя смысл романа, Мережковский утверждал, что на самом деле Раскольников не раскаялся: совесть его после преступления молчала, и ужаснуло его именно это молчание совести. Не вынес Раскольников не мук совести, а чувства «неимоверной легкости»; у Достоевского, по Мережковскому, налицо «новая трагедия совести» («Религия Л. Толстого и Достоевского». С. 130). Данное содержательное наблюдение у Бахтина переведено в план «поэтики» – осмыслено как ключевая черта «полифонического романа».23
Ср.: «Я (…) во всем слышу голоса и диалогические отношения между ними». – МГН. С. 401.24
Бахтин начинает конструировать свою модель «мира» романа Достоевского в точном соответствии с тем «архитектоническим» образом мира, который представлен в ФП. Это полицентрическая «этическая» вселенная, художественная и действительная одновременно; полицентричность возникает за счет того, что бытие центрируется вокруг «героя»: «Всё возможное бытие и весь возможный смысл располагаются вокруг человека как центра и единственной ценности» (ФП. С. 91).25
Представленная здесь концепция героя Достоевского является, очевидно, следующим закономерным звеном в ряду «смысловых целых героев» АГ, – предшествует ему «романтический характер». Герой Достоевского, по Бахтину, эстетически «не завершен» – ни как «душа», ни как «тело». Будучи образом «самосознания», такой герой поэтому – этический субъект, но не эстетическая ценность.26
Ср. бахтинские рассуждения о «незавершенном» зеркальном образе самого себя в АГ (с. 144).27
На особый характер изображения Достоевским городского пейзажа и быта религиозно-философская критика не раз обращала внимание. Так, по Мережковскому, «реальность» в романах Достоевского – «призрачна», связана с галлюцинациями, вообще – с видением героев; писатель не столько дает зримую картину города, сколько вызывает «настроение» от нее