– Это почти невозможно объяснить. Ты способен распоряжаться своей жизнью, как вздумается, в меру собственного понимания, и в то же время помнишь, что жизнь не твоя, твоя давно в прошлом, но ты помнишь чужие воспоминания, успехи и неудачи, ты будто становишься кем-то другим, оставаясь собой. Ты властен распоряжаться чужими душами в любых доступных тебе мерах, но если забудешься, они овладеют тобой. Дл одного Жнеца это кончилось тем, что он сам покончил с собой. И еще – когда ты меня кромсал под стенами Тербицы, этот хоровод жизней, мелькающих перед глазами… я едва поспевал за тобой и за ними. Когда впитываешь душу, ты сродняешься с ней, когда пожираешь разом десяток-другой, точно взрываешься изнутри. Когда я с отрядом штурмовал Тербицу, опустошая город – это было неописуемо. Признаюсь, столько душ разом я не пожирал очень давно.
– Но когда я убивал тебя несколько часов кряду…
– Я попривык постепенно. Понял, что ты не остановишься, пока не ляжешь костьми за этого ничтожнейшего из мальчишек. Поэтому и признал поражение.
Мертвец глянул на него, почесал щеку и снова отвернулся. Впрочем, напряженная спина говорила куда больше, чем произносимые слова.
– Значит, мечом тебя…
– Жнеца можно убить, но это не лучший и уж точно не быстрый способ. Другой некромант, собрав свои души в вихрь, может ударить так, что разом выбьет сотню жизней из противника, а то и больше. Смотря сколько он готов пожертвовать, насколько хочет стать Жнецом.
– А разве может быть два Жнеца?
– Может. Но недолго, ибо остаться пожирать души должен только один. Если не будут биться, оба умрут. И каждый это знает. Такова природа.
– И как долго они могут оставаться вдвоем на белом свете?
– Неделю.
– Но если на разных концах земли…
– Все едино. Знание приходит задолго до того, как становишься Жнецом, оно будто просачивается в тебя, достаточно только сделать шаг по этой дороге. А потом от него не избавишься. И уже покорствуешь… Знаешь, – продолжил он другим голосом, – существуют способы перемещения меж землями, столь быстрые, что, покинув одно место, немедля оказываешься в другом. За это надо платить тысячи душ, точнее две тысячи двадцать четыре.
– А почему ты?..
– Не каждому дается перемещение. Вот мой конь, обгоняющий бурю, это и есть мой предел. Обидно, особенно поначалу, сознавать свои пределы, но потом привыкаешь к ним и живешь, будто так и надо, живешь… – неожиданно он замолчал и продолжил глухо: – Мне уже двести шестьдесят три года… кажется. Я давно насытился душами, даже битва под Тербицей не дала чего-то нового. Привычно распределил их, часть отложил, часть бросил в дело. Это первые лет пятьдесят еще находишь удовольствие в бессмертии, а потом… – Новая тишина. – Тому старику, которого я убил после обеда с ним, было всего восемьдесят два. Говорят, простецы могут дожить до этого возраста, а маги и пережить. А он уже устал.
– Сегодня ты наводишь на меня хмурь.
– Да, – кивнул Жнец. – Странный тебе достался сосед по комнате.
Они прибыли в Утху поздним вечером. Бешеная гонка по лесной дороге, прочь от Тербицы, сколько она продолжалась, Мертвец не помнил. Кажется, долго, и всего один миг. Он, привязанный к Жнецу крепкой веревкой, израненный в сражении с ним, то проваливался в мутные грезы, то выплывал, видя лишь черную спину спасшего его колдуна да мелькавшие с бешеной скоростью деревья по обочинам. И еще изредка успевал увидеть лежащих бездвижно, но только когда конь сбавлял скорость. А затем снова бросался вперед быстрее шторма, в глазах начинало рябить, потряхивания крупа прекращались, казалось, животное летит над дорогой – и он снова проваливался в тяжкое забытье. Двести пятьдесят миль, разделивших Тербицу и Ухту, они преодолели меньше чем за пять часов.
Они проскакали почти до самого порта, остановившись в центре города, в одной из открытых круглые сутки госпиций с непременным трактиром на первом этаже и жилыми комнатами на трех последующих. Жнец потребовал комнату, а еще знахаря для товарища и обед для себя. Скорее всего, его узнали тотчас, ибо спорить с таким пришлецом никто не осмелился, пригласили и повара и лекаря. На последующие вопросы Мертвеца о деньгах – сколько он провалялся в горячке, кажется, три-четыре дня – колдун отвечал шутками, советуя побольше есть и спать и поменьше думать. Он так и делал первые дни, да и дни последующие, слишком уж неторопливо по собственным ощущениям возвращаясь в прежнюю силу. А затем пошли просители.