Читаем Покупатель пенопласта полностью

Совсем не так, господа, позвольте вставить свои разъяснительные пять копеек. Валяй, Ванька! В Людмиле Менделеевой, дочери Того, Александр Блок вместе с друзьями-мистиками (пиписьтиками) Серебряного века, Белым и Соловьевым (племянником всего лишь) видели воплощение Софии, премудрости божьей; боготворили ее, и поэтому он, Блок, не удостаивал ее удовольствия спать с ней и ходил к проституткам.

Нет, мое мнение будет диким, но я не принимаю их этого исскусства, они, на западе, породили фашизм, а потом сами же его мусолят в киношках; и, дескать, выпутались, отреклись, абстрагировались, а я не верю; им дай волю, завтра же снова пойдут на нас войной, снимая новые фильмы. Дрянь вся эта их философия, высморканная из нашего Достоевского.

***

Есенин с Маяковским не представляют собой Серебряный век. Сологуб, Блок, В. Иванов, все они мистики, все в предощущении Нового Страшного; и мистицизм продиктован их страхом перед Новым Этим, невместимым в старые чехлы понятий; страшно для них то что непонятно. Маяковский с Есениным же сами это Новое, лезущее из вне кошмарным сновидением, сами есть Новое Темное Явное.

***

В этом отношении справедливо выражение (поговорка): не так страшен черт, как его малюют. Ибо сами полегли под колесами грядущего.

Русский язык сложен, дети. Вот, например, предложение. «Я не хочу быть в этом обществе ни кем». Напишем «никем», слитно, и получится, что я кем-то обязательно хочу быть, хоть кем-то, а если раздельно, то выходит, что я ни кем в этом обществе быть не хочу, ни тем, ни этим, ни тобой, не им, ни собой – ни кем.

А ты знаешь, кем ты хочешь быть? – спрашиваю ковыряющего ручкой ноздрю.

***

Уж член тебя мой не коснется боле,

постигло половое горе,

не светит мне место

под солнцем, увы,

разорваны узы,

лежат детородные уды.

***

Книжку купил на Арбате, где Белый жил, что символично; его самого тянуло к огню.

***

Анна Шмидт; отвратно сладкий запах душисто надушенных подмышек женщины сорока с лишним лет; многим претит, что он изобразил их во всем своем человеческом, с кривляньем, вертеньм, ужимками, хихами, гаками, сморканьем, пыхами, вздохами; они лишились своего наносного, своего фантомного представления о себе; занавешанные гробами собственнных иделогий. Белый обезоруживает; им кажется, что ущемляет. Лев Каменев да другие; а по мне, – абсолютно адекватный в своих оценках. Его Величество Хаос. Из братии чудаков, к коим принадлежал успешно.

***

Я смортрю, не бабушки ли мои сидят; нахмуренно-грозное, нехотя готовясь двинуться свирепо к краю скамейки. Черта, не в силах справиться с болтливостью, доводишь ее до самопародии, кривлянья, распущенности; со слезами раскаянья.

***

В гробу своей идеологии.

***

Живя жизнью тихой мирной: здесь книжицу купил, там посидел-поклевал; поэзией своей он впитывал, проницал и проецировал пороки других, по-скоморошьи указуя толпе на их проступки в припадке, в пляске, в агонии стиха.

***

Есть самки для размножения, есть мясо для утех. Грех, стерх.


В ней пидора не признал я сразу,

Не знал, что зрение так меня предаст

И что со мною в постелю ляжет

Не девушка, а скользкий педераст.

***

И шершавые руки ко мне ты поднес,

и пахнуло забытым запахом солнца,

и опилками с сеном, и немного навоз…

мне махнул по ноздрям…

кольца, лучи, и красную больную голову в облака ты унес.

***

Фон Клейст, я понял цену слову для человека простого; оно может воздвигнуть в душе его принцип, а может распустить его; когда-то я писал, что хочу переспать с читателем, теперь я желал бы упасть перед ним на колени, чтоб вымолить прощенья за все то зло, причененное ему писателями предыдущими…

Каждый сам решает, кем быть ему: вещателем или вешателем, вешать людей, которых слово твое привело к гильятине; вешать на уши лапшу им, распускать, внушая праздность в мысли или спасать их?

Коты и коды

«Холуи, ватничек нагладили, да?»

С.П.

Теплый комнатный вечер. Сегодня я, как обычно, гнал, терпел и ненавидел, а еще дышал, топтал и что-то там еще, о чем, конечно, ты вспомнишь и без меня, о, мой всеславный читатель; и вообще мне не стояло отнимать у тебя время, чтоб довести это до твоего сведения. Все со мной и так понятно.

***

«МЦК» плохо тем, что мозг в нём не отдыхает совсем (если не пользоваться берушами): какую-то лажовую информационную жижу льют в уши постоянно, при том сначала по-русски, потом по-английски, на французский бы еще перевели, европейцы хуевы! Еще это с таким выговором блядским, как будто ему нос прищепкой зажали, о, плебейское просвещенное общество! И я все чаще вижу совсем молоденьких ментов (девочек и мальчиков), руки их крепко будут сжимать резиновые фаллические символы (сразу видно, кто здесь кого прёт и кормит, и где альфа-самец), они, наверно, ебутся между построениями, и рожают все больше и больше…

Тише, мент рождается перманентно, мент перманентно – это рифма будущего – успешного русского колониального будущего.

***

Перейти на страницу:

Похожие книги

1. Щит и меч. Книга первая
1. Щит и меч. Книга первая

В канун Отечественной войны советский разведчик Александр Белов пересекает не только географическую границу между двумя странами, но и тот незримый рубеж, который отделял мир социализма от фашистской Третьей империи. Советский человек должен был стать немцем Иоганном Вайсом. И не простым немцем. По долгу службы Белову пришлось принять облик врага своей родины, и образ жизни его и образ его мыслей внешне ничем уже не должны были отличаться от образа жизни и от морали мелких и крупных хищников гитлеровского рейха. Это было тяжким испытанием для Александра Белова, но с испытанием этим он сумел справиться, и в своем продвижении к источникам информации, имеющим важное значение для его родины, Вайс-Белов сумел пройти через все слои нацистского общества.«Щит и меч» — своеобразное произведение. Это и социальный роман и роман психологический, построенный на остром сюжете, на глубоко драматичных коллизиях, которые определяются острейшими противоречиями двух антагонистических миров.

Вадим Кожевников , Вадим Михайлович Кожевников

Детективы / Исторический детектив / Шпионский детектив / Проза / Проза о войне
Женский хор
Женский хор

«Какое мне дело до женщин и их несчастий? Я создана для того, чтобы рассекать, извлекать, отрезать, зашивать. Чтобы лечить настоящие болезни, а не держать кого-то за руку» — с такой установкой прибывает в «женское» Отделение 77 интерн Джинн Этвуд. Она была лучшей студенткой на курсе и планировала занять должность хирурга в престижной больнице, но… Для начала ей придется пройти полугодовую стажировку в отделении Франца Кармы.Этот доктор руководствуется принципом «Врач — тот, кого пациент берет за руку», и высокомерие нового интерна его не слишком впечатляет. Они заключают договор: Джинн должна продержаться в «женском» отделении неделю. Неделю она будет следовать за ним как тень, чтобы научиться слушать и уважать своих пациентов. А на восьмой день примет решение — продолжать стажировку или переводиться в другую больницу.

Мартин Винклер

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная проза