Читаем Последний самурай полностью

Ямамото: Да нет, Гульд играл по девять-десять раз, и, наверное, всякий раз выходило идеально, но иначе, а потом техника позволяла скомпоновать одну версию, которая сочетала бы несколько сыгранных, то есть множественность, и возможность фиаско, и восприятие разных решений — это все для музыканта, а слушателю достается что-то одно. На мой взгляд, не важно, где они это одно получат, в концертном зале или в записи, но в записи можно еще поиграться с настройками аудиосистемы.

«СТ»: А Уигмор-холл?

Ямамото заговорил о концепции фрагмента, сказал, что, к примеру, когда работаешь над произведением, можешь увести фрагмент в одном направлении, скажем сокращаешь и сокращаешь его, и он почти исчезает + этот почти исчезнувший фрагмент бесконечно прекрасен, но ты понимаешь, что со следующим фрагментом он сочетается только через грубый и глупый переход, какое-нибудь дурацкое шумное крещендо, которое сюда никаким боком, или, скажем, резко, что сюда тоже никаким боком, или даже переход удается, но все равно ты хочешь, чтобы следующий фрагмент был жесткий и яркий, а такого минимализма перед ним тебе не надо. Все знают, что есть неоконченные произведения неоконченная симфония Шуберта «Реквием» Моцарта Десятая Малера «Моисей и Аарон» + не окончены они по дурацкой причине, композитор не приделал к ним конец, но, если работаешь над фрагментом + получается бесконечно прекрасная версия, которую некуда девать, в итоге получаешь просто фрагмент, который в законченную работу не войдет. Поняв это, понимаешь, что возможны десятки фрагментов, которые не войдут в законченную работу, и что постижение этих фрагментов как таковых и сделало возможным подлинное представление о цельности работы, — и, естественно, хочешь, чтобы слушатели тоже это поняли, потому что иначе

«СТ»: Но все и так жалуются, что музыку теперь слушают фрагментарно. Уже есть тенденция играть отдельные части. Получается, вы предлагаете играть даже не части, а части частей? А как же композитор?

Ямамото сказал, что нужно уметь слышать, как фрагмент не вписывается в целое, и тогда услышишь, как он вписывается, и ровно потому, что люди этого не слышат, они и выдирают из произведений куски.

Он сказал: И возвращаясь к Гульду: мне кажется, его… пожалуй, «ужасала» не то слово, но он как-то презирал музыкальную поверхность, что называется, тот аспект, который связан с инструментом, ту область, где видишь внешний блеск. Смешно, но мне порой кажется, что я согласен с ним как никто, хотя в некотором роде я категорически с ним не согласен, поскольку я согласен, что интересно не то, на что ты способен физически. Скажем, берешь двойную октаву, а в зале, может, один-единственный человек так умеет, или, может, сегодня в зале так не умеет никто, и все это совершенно неинтересно, но, разумеется, если работаешь над произведением и думаешь про него, ты не просто (хочется верить) играешь его осознаннее, ты и слышишь его осознаннее, и если ты один в целом зале способен взаправду его услышать, это просто какой-то кошмар. Но, по-моему, с этим можно бороться, если показывать аудитории как можно больше поверхности.

«Санди таймс» сказала: Возвращаясь к Уигмор-холлу

Ямамото сказал: А, ну да, я говорю агенту, мол, хочу сыграть одно и то же произведение раз двадцать, чтобы люди его поняли, а он говорит, даже с моим именем Уигмор-холл не потянет продажи.

Агент напомнил ему про всякие пункты в контракте, а затем про обязательства профессионального музыканта

Ямамото сказал: Мой агент твердил, что на японцев можно положиться — они всегда ведут себя как истинные профессионалы. Говорил, что зал оплачен, люди уже раскупают билеты, и все это таким тоном, будто истинный профессионал сразу должен понять. А я думал: Что это вообще такое — истинный профессионал? Что тут такого японского?

А как вы, наверное, знаете, обмен подарками в Японии большое дело, и отчасти важно, чтобы подарок был завернут как полагается. Люди ездят в Японию, но не улавливают сути. Им кажется, японцы только про обертку и думают, только бы выглядело пристойно, и не важно, что внутри какая-то дрянь. И я подумал: Вот чего они ждут, раскупили обертку и ждут, что я выдам им какую-то дрянь, которая в эту обертку влезет, мне положено быть истинным профессионалом и радоваться, я ведь им что-то дал и оно влезло в обертку. И я подумал: не о чем тут говорить.

Ну, наступил долгожданный вечер, люди купили билеты, хотели послушать, как я играю, кажется, шесть шопеновских мазурок баркаролу три ноктюрна и сонату. Я подумал: если сыграть мазурки баркаролу ноктюрны и сонату, не важно, что еще я сыграю. Я не говорю, что это программа моей мечты, но я хотел, чтобы фортепиано контрастировало с чистейшей перкуссией, а про Шопена уже был уговор. И часа четыре я играл на барабанах, плюс шесть мазурок одна баркарола три ноктюрна одна соната и шесть мазурок.

«СТ»: В результате чего толпа народу не успела на поезд в 23:52 с Паддингтона и была недовольна.

Ямамото: В результате чего толпа народу не успела на поезд в 23:52 с Паддингтона.

Перейти на страницу:

Все книги серии Иностранная литература. Современная классика

Время зверинца
Время зверинца

Впервые на русском — новейший роман недавнего лауреата Букеровской премии, видного британского писателя и колумниста, популярного телеведущего. Среди многочисленных наград Джейкобсона — премия имени Вудхауза, присуждаемая за лучшее юмористическое произведение; когда же критики называли его «английским Филипом Ротом», он отвечал: «Нет, я еврейская Джейн Остин». Итак, познакомьтесь с Гаем Эйблманом. Он без памяти влюблен в свою жену Ванессу, темпераментную рыжеволосую красавицу, но также испытывает глубокие чувства к ее эффектной матери, Поппи. Ванесса и Поппи не похожи на дочь с матерью — скорее уж на сестер. Они беспощадно смущают покой Гая, вдохновляя его на сотни рискованных историй, но мешая зафиксировать их на бумаге. Ведь Гай — писатель, автор культового романа «Мартышкин блуд». Писатель в мире, в котором привычка читать отмирает, издатели кончают с собой, а литературные агенты прячутся от своих же клиентов. Но даже если, как говорят, литература мертва, страсть жива как никогда — и Гай сполна познает ее цену…

Говард Джейкобсон

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная проза
Последний самурай
Последний самурай

Первый великий роман нового века — в великолепном новом переводе. Самый неожиданный в истории современного книгоиздания международный бестселлер, переведенный на десятки языков.Сибилла — мать-одиночка; все в ее роду были нереализовавшимися гениями. У Сибиллы крайне своеобразный подход к воспитанию сына, Людо: в три года он с ее помощью начинает осваивать пианино, а в четыре — греческий язык, и вот уже он читает Гомера, наматывая бесконечные круги по Кольцевой линии лондонского метрополитена. Ребенку, растущему без отца, необходим какой-нибудь образец мужского пола для подражания, а лучше сразу несколько, — и вот Людо раз за разом пересматривает «Семь самураев», примеряя эпизоды шедевра Куросавы на различные ситуации собственной жизни. Пока Сибилла, чтобы свести концы с концами, перепечатывает старые выпуски «Ежемесячника свиноводов», или «Справочника по разведению горностаев», или «Мелоди мейкера», Людо осваивает иврит, арабский и японский, а также аэродинамику, физику твердого тела и повадки съедобных насекомых. Все это может пригодиться, если только Людо убедит мать: он достаточно повзрослел, чтобы узнать имя своего отца…

Хелен Девитт

Современная русская и зарубежная проза
Секрет каллиграфа
Секрет каллиграфа

Есть истории, подобные маленькому зернышку, из которого вырастает огромное дерево с причудливо переплетенными ветвями, напоминающими арабскую вязь.Каллиграфия — божественный дар, но это искусство смиренных. Лишь перед кроткими отворяются врата ее последней тайны.Эта история о знаменитом каллиграфе, который считал, что каллиграфия есть искусство запечатлеть радость жизни лишь черной и белой краской, создать ее образ на чистом листе бумаги. О богатом и развратном клиенте знаменитого каллиграфа. О Нуре, чья жизнь от невыносимого одиночества пропиталась горечью. Об ученике каллиграфа, для которого любовь всегда была религией и верой.Но любовь — двуликая богиня. Она освобождает и порабощает одновременно. Для каллиграфа божество — это буква, и ради нее стоит пожертвовать любовью. Для богача Назри любовь — лишь служанка для удовлетворения его прихотей. Для Нуры, жены каллиграфа, любовь помогает разрушить все преграды и дарит освобождение. А Салман, ученик каллиграфа, по велению души следует за любовью, куда бы ни шел ее караван.Впервые на русском языке!

Рафик Шами

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная проза
Пир Джона Сатурналла
Пир Джона Сатурналла

Первый за двенадцать лет роман от автора знаменитых интеллектуальных бестселлеров «Словарь Ламприера», «Носорог для Папы Римского» и «В обличье вепря» — впервые на русском!Эта книга — подлинный пир для чувств, не историческая реконструкция, но живое чудо, яркостью описаний не уступающее «Парфюмеру» Патрика Зюскинда. Это история сироты, который поступает в услужение на кухню в огромной древней усадьбе, а затем становится самым знаменитым поваром своего времени. Это разворачивающаяся в тени древней легенды история невозможной любви, над которой не властны сословные различия, война или революция. Ведь первое задание, которое получает Джон Сатурналл, не поваренок, но уже повар, кажется совершенно невыполнимым: проявив чудеса кулинарного искусства, заставить леди Лукрецию прекратить голодовку…

Лоуренс Норфолк

Проза / Историческая проза

Похожие книги

Зулейха открывает глаза
Зулейха открывает глаза

Гузель Яхина родилась и выросла в Казани, окончила факультет иностранных языков, учится на сценарном факультете Московской школы кино. Публиковалась в журналах «Нева», «Сибирские огни», «Октябрь».Роман «Зулейха открывает глаза» начинается зимой 1930 года в глухой татарской деревне. Крестьянку Зулейху вместе с сотнями других переселенцев отправляют в вагоне-теплушке по извечному каторжному маршруту в Сибирь.Дремучие крестьяне и ленинградские интеллигенты, деклассированный элемент и уголовники, мусульмане и христиане, язычники и атеисты, русские, татары, немцы, чуваши – все встретятся на берегах Ангары, ежедневно отстаивая у тайги и безжалостного государства свое право на жизнь.Всем раскулаченным и переселенным посвящается.

Гузель Шамилевна Яхина

Современная русская и зарубежная проза
Адам и Эвелин
Адам и Эвелин

В романе, проникнутом вечными символами и аллюзиями, один из виднейших писателей современной Германии рассказывает историю падения Берлинской стены, как историю… грехопадения.Портной Адам, застигнутый женой врасплох со своей заказчицей, вынужденно следует за обманутой супругой на Запад и отважно пересекает еще не поднятый «железный занавес». Однако за границей свободолюбивый Адам не приживается — там ему все кажется ненастоящим, иллюзорным, ярмарочно-шутовским…В проникнутом вечными символами романе один из виднейших писателей современной Германии рассказывает историю падения Берлинской стены как историю… грехопадения.Эта изысканно написанная история читается легко и быстро, несмотря на то что в ней множество тем и мотивов. «Адам и Эвелин» можно назвать безукоризненным романом.«Зюддойче цайтунг»

Инго Шульце

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная проза