Читаем Post Scriptum полностью

Филипп Сергеевич, доктор, умерший в девятьсот втором, а годом раньше излечивший Ипатия Матвеевича от смертельных ран, ошибочно признал в нем развитие душевной болезни, и все, кто узнал об этом, уверовали в то, что Телихов сумасшедший. Вскоре узнав об этом, Антон Андреевич, и не стремился убедить в обратном хоть кого-нибудь, напротив, умело подыгрывая порою, он даже помогал другим разглядеть в себе признаки сумасшествия. Более того, ему и в самом деле, хотелось бы лишиться рассудка, и потому, часто вспоминая слова друга своего, истинного Ипатия Матвеевича, он всё больше находил в них правильного.

«Как это верно сказано, – размышлял Антон Андреевич, – страдания, это во все времена удел, одного только мыслящего человека, а счастье, напротив, между безумными разделено. Ипатий Матвеевич успел всё понять, разобраться в самой сути той жизни, что человек проживает, оттого и оставил бренный мир так рано. Он разгадал загадку жизненных законов, и сама жизнь не простила ему этого. Как только я найду объяснение всему, и меня не станет. Смерть заберет меня, чтобы я не поведал секрета другому. Как же тогда говорил мне Ипатий Матвеевич? Если бы вспомнить… Он говорил – в сумасшествии единственное облегчение, спасение, одна радость, но его только у Бога выпросить возможно, на милость его рассчитывая. И тогда, одно только проявление высшей милости, одно скорое мгновение, и вот уже разум из человека изгнан, а взамен, за все его муки, дано ему беспамятство. И всем вокруг представляется он горемычным, а он то счастлив и наверное это знает, да только хранит свою тайну».

Антон Андреевич страстно желал сойти с ума, что бы избавиться разом ото всего. От воспоминаний, от бесконечно преследующего его чувства вины, от сомнений в правильности сделанного им выбора. Вечером всякого дня неустанно просил он в молитвах своих у Бога, опустить безумие на голову его и этим даровать ему свободу от прошлого.

Не проходило дня, что бы не подумал он о Полине Евсеевне, мысль о том, что он оставил её, изводила его. Нуждаясь в утешении, он сам старался отыскать, хоть какие-то себе оправдания.

«Когда выходила Полина за Андрея, – думал Смыковский, – не может быть, чтобы она не любила его, хоть сколько-нибудь. Да нет же, верно любила, и должно очень. Однако со временем Андрей сильно переменился, стал совсем другим. Его пьянства, частые отлучения в себя, всё это повлияло на Полину, и она, возможно даже не замечая того, принялась смотреть на меня, так, как прежде на Андрея. В её сравнении, неосознанном, ненарочном, я представлялся лучше, чем он, и ей показалось, будто она любит меня. А между тем Андрей может оставить свою привязанность к вину так же внезапно, как и обрел её, и тогда, всё возвратится к исходному. Полина вновь разглядит в нём человека, великодушного и благородного, каким и я, когда-то знал его. Она позабудет даже о существовании моём и заживет счастливо. Возможно, это будет очень скоро или и вовсе уже свершилось. Тем разумнее тогда мне оставаться здесь и не создавать более преград для счастья брата моего и его жены».

Однако, несмотря на объяснения поступка своего, которые Антон Андреевич внушал себе, он непреодолимо продолжал мечтать о возвращении домой. Случалось, что несколько раз он уже решался покинуть лечебницу, продумывал, как придет завтрашний день и ранним утром он проснется, омоет лицо, войдет в церковь, поклонится до земли образам, и простится навсегда со стенами обители своей. Но наступало завтра и, проснувшись, он корил себя за мгновения слабости духа, и в который раз уже, повторял мысленно, что присутствие его в доме излишне и губительно для дорогих ему людей.

Так прожил Антон Андреевич почти пять лет, в тоске и не радости, смирившись с тяжелой долей и не сопротивляясь ей.

В полдень, шестого декабря тысяча девятьсот пятого года, когда Смыковский, по обыкновению, собирал сгоревшие свечи подле икон в церкви, обратился к нему отец Иеремей:

– Ипатий Матвеевич, – произнес он, как всегда спокойно и доброжелательно, – нынче утром, покуда совершали вы с Архипом Христиановичем погребение на погосте, приходила в нашу церковь женщина, и просила провести службу по мужу её, скончавшемуся вот уже сорок дней тому назад. И хотя я едва успеваю, творить отпевание над теми, кто страдал в стенах лечебницы, но всё же ответить ей отказом не смог. И потому сегодня, сразу после обедни, я исполню ее просьбу, и отслужу о душе супруга её. Вас же попрошу к урочному часу, подготовить всё здесь так, как вы делаете это обычно.

Слушая священника, Смыковский не сводил задумчивого взгляда с маленького зарешеченного окна. За ним, упершись в каменную стену, росла невысокая искривленная непогодой рябина. И одна из веток её, усыпанная темно-красными, налитыми ягодами, словно драгоценными каменьями, покорившись порывам ветра, тихо, почти неслышно, стучала в стекло.

– Ипатий Матвеевич? – позвал отец Иеремей, так же осторожно, как и всегда он обращался к нему, полагая, что перед ним душевно больной человек, – я говорю с Вами, вы слышите?

Перейти на страницу:

Похожие книги