– Все! Он забрал у меня все. Любовь, богатство, славу!.. Ах, ты лжешь, еврей! Ты сбиваешь меня с толку, зарождаешь во мне подозрения, уж и не знаю, с какой целью, но, клянусь святым крестом, ты лжешь!
– Будь вы беспристрастны, я бы сейчас же доказал вам, что говорю правду.
– Каким образом?
– Я могу провести вас к Баччо.
С пару мгновений они просто смотрели друг на друга.
– Пойдем же скорее!
Прежде чем надеть камзол, скульптор натянул на себя кольчугу. Так было принято. К тому же у него было много недругов, вражду с которыми он не мог прекратить, так как никогда не располагал тремя-четырьмя сотнями экю, необходимыми для поручительства. Кольчуга Тюбаля не смутила.
Но когда Чезаре выбрал среди своих кинжалов вместо первого попавшегося смертоносное лезвие с двойной режущей кромкой, в остроте которого он не забыл убедиться, еврея охватило беспокойство.
– Постойте, мессир! Мы не выйдем отсюда, пока вы не пообещаете мне сохранять благоразумие, по крайней мере в палаццо делла Такка.
– Обещаю.
– Поклянитесь Девой Марией!.. Давайте, я жду, клянитесь…
– Тьфу ты! Черт бы побрал этого старого лиса! Хорошо: клянусь Девой Марией!
Он бросил неопределенный взгляд на статую, закутался в широкий плащ, надел берет и вышел вместе с евреем.
Они шагали теперь бок о бок по узким, расцвеченным мишурой улочкам. Небо вычерчивало над их головами красновато-розового цвета ящерицу; кое-где уже собирался синеватый морозный туман. От окрестных болот поднимались малярийные испарения. Они шли быстро, посреди народного оживления; Чезаре – стремительным шагом, еврей – семеня поблизости, словно шакал, следующий за львом.
– Так он изваял ее в бронзе? – спрашивал Бордоне, хмуря брови.
– И самым чудесным образом, – отвечал Тюбаль. – Даже в Падуе не сделали бы лучше!
– Какой она высоты?
– Около шести флорентийских саженей.
– Ах! Как «Персей»!..
Воцарилось молчание.
Внезапно Чезаре заворчал. Его заикание лишь усилилось под влиянием сильнейшего раздражения. Дрожа от разочарования, он цедил себе под нос, что-де был последним бараном; что ни одному достойному этого звания скульптору нет смысла надеяться на что бы то ни было в Ферраре, где можно стать разве что подмастерьем у местных архитекторов.
И так как они проходили неподалеку от церкви Святого Доминика, в подтверждение своих слов он указал на ее фасад и статуи Феррери:
– Вот чего от нас здесь требуют, если только это не орнамент алтаря или свода работы Бинделли и Марескотти! Наши герцоги д’Эсте ничего не понимают в скульптуре! Совершенно ничего! С тех пор как один из их предков покровительствовал Пизанелло (который был лишь медальером!), вот уже сто лет, как при этом дворе негодяев и в этом городе тупиц процветают одни лишь поэты! В Ферраре любой мадригал, любое
– Тише, мессир, – промолвил еврей, хлопая ладонью по стене больницы Святой Анны, мимо которой они шли. – Вы забываете, что здесь содержится под стражей, как буйнопомешанный, Торквато Тассо…
– Это верно. Но толкни дверь этой церкви – и что ты увидишь? Могилу Пиньи, его соперника, которого похоронили как дожа, потому что он был закадычным другом Альфонсо!
– Герцог Альфонсо не пренебрегает и скульпторами, – осторожно намекнул Тюбаль, – так как именно Баччо теперь, после Пиньи, в милости у его светлости.
– Я был глуп! – ответил Чезаре. – Глуп и жалок, что добивался фавора этих распутных лицемеров. Они мне противны. Святоши из приапей, на что вообще они годны? Устроить па-д’арм[111]
, затравить быка, метнуть копье и следовать наставлениям Бальдассаре Кастильоне, жалкого систематизатора изысканных обычаев!.. Наш двор? Труппа комедиантов. Их жизнь, их крестины, их свадьбы? Мифологические представления! А кардинал тем временем пребывает в своем винограднике, где в окружении девушек наслаждается шербетом; дворянин поселяется у своего учителя фехтования, и если они с кардиналом покидают свои обиталища, то где, по-твоему, встречаются? В лавке золотых дел мастера! Ах! С каким бы удовольствием я плюнул им в лицо!Герцогский замок, огромная квадратная глыба, цитадель, окруженная поясом заполненных водой глубоких рвов, накрывал их своей тенью. Чезаре сплюнул в ближайший ров.
– Мало ли они высмеивали меня в своих балаганных фарсах, когда я страдал, униженный, преданный, но проглатывавший желчь, в надежде на то, что вскоре зацветут лавровые деревья?.. Ах, дурья моя башка! Ах, подлецы!
Его горячность не иссякала. Мысль о поражении, опасная и яростная, заслоняла все прочие.