– Я и сам об этом подумал.
– Пусть Мэф Поттер доносит, раз он круглый дурак и пьяница в придачу. Сам знаешь, пьяному море по колено.
Том еще немного подумал, а потом прошептал:
– Гек, ты сам посуди: Мэф Поттер ни-че-го не знает! Как же он может донести?
– Как не знает?
– Да потому что он свалился мешком ровно тогда, когда индеец Джо замахнулся ножом. Ты думаешь, он хоть что-то успел заметить?
– Ты смотри! А ведь верно, Том!
– А еще знаешь чего? Может статься, что от удара той доской он и сам ноги протянет.
– Ну это вряд ли, Том. Он же выпивши был, я это сразу увидал. Ты вот моего отца возьми: если налижется, лупи его хоть кувалдой, ему хоть бы хны. То же самое и Мэф Поттер. Вот если б он был трезвый, тогда, пожалуй, и окочурился бы от такой плюхи. Да и то вилами по воде писано.
Том снова впал в задумчивость, а потом спросил:
– Слышь, Гек, а ты не проболтаешься?
– Том, нам с тобой молоть языками сейчас никак нельзя. Сам знаешь: если этого индейского дьявола не повесят, он нас утопит, как котят в мешке, и глазом не моргнет. Тут одно остается: надо поклясться друг другу, что будем молчать, без этого никак.
– Да я-то не против. Оно и лучше. Прямо сейчас возьмемся за руки и поклянемся, что…
– Не пойдет. Это годится для всякой чепухи, особенно если дело касается девчонок: вечно они сплетничают и непременно выбалтывают все дочиста, если попадаются. А коли дело серьезное, надо писать. И непременно кровью.
Эта мысль пришлась Тому по душе. Выходило таинственно и жутко: ночь, события на кладбище, старый кожевенный завод – все одно к одному. Он подобрал свежую щепку, белевшую в свете луны, проникающем в помещение через пустое окно, отыскал в кармане кусочек сурика, уселся так, чтобы было посветлее, и с грехом пополам нацарапал не древесине следующие строчки:
«Гек Финн и Том Сойер клянутся страшной клятвой, что будут держать язык за зубами насчет известного им дела, а если мы кому что скажем или напишем хоть слово, то провалиться нам на этом самом месте».
Выводя толстые штрихи, он прикусывал язык, а когда дело доходило до тонких – высовывал его. Восхищенный легкостью, с какой Том все это написал, и красотой его слога, Гек немедленно вытащил булавку из отворота своего драного сюртука и уже собрался было уколоть палец, когда Том сказал:
– Погоди, Гек. Булавка-то медная. Может, на ней ярь-медянка.
– Какая еще ярь?
– Ядовитая. Проглотишь хоть капельку, тогда узнаешь.
Он размотал нитку, вынул одну из своих иголок, и оба мальчишки, уколов большой палец, выдавили по капле крови. С немалыми усилиями Том ухитрился начертить первые буквы своего имени, орудуя кончиком мизинца, как пером. Потом ему пришлось показать Геку, как пишутся «Г» и «Ф», и с клятвой было покончено. Сосновую щепку зарыли под стеной, сопроводив это дело всевозможными церемониями и заклинаниями. Теперь можно было считать, что их языки скованы, оковы заперты на замок, а ключ от него утерян.
В ту минуту, когда мальчики были поглощены этим делом, какая-то тень проскользнула в пролом стены на другом конце полуразрушенного здания, но они этого не заметили.
– Том, – прошептал Гекльберри, – ты уверен, что это поможет нам держать язык за зубами?
– Само собой. Что бы ни случилось, придется молчать. А иначе нам обоим крышка – не понятно, что ли?
– Чего уж понятнее!
Том начал было что-то шептать ему прямо в ухо, и вдруг совсем рядом, шагах в десяти, протяжно и зловеще завыла собака. Вздрогнув, мальчики в испуге прижались друг к другу.
– На кого это она так воет? – чуть дыша, пробормотал Гек.
– Не знаю, глянь в щелку. Скорее!
– Уж лучше ты, Том!
– Не могу, ну не могу, Гек!
– Да погляди же! Ох, опять она за свое…
– Ну, слава Богу, – вдруг прошептал Том. – Я ее по голосу узнал. Это Харбисонова псина.
– Уф-ф, а то знаешь, Том, я прямо до смерти испугался, думал – бродячая.
Собака снова завыла, и у мальчиков мурашки по спине побежали.
– Нет, это не она! – прошептал Гекльберри. – Да погляди же, Том!
Тома била крупная дрожь, но на этот раз он сдался. Припав глазом к щели, он пролепетал едва слышно:
– Ох, Гек, это бродячая собака!
– На кого это она?
– На нас с тобой – на кого же еще? Мы-то рядом.
– Ну, Том, плохо наше дело. И гадать не приходится, куда я попаду, это яснее ясного. Грехов у меня – собьешься со счету.
– Эх, да пропади оно все пропадом! Вот что значит отлынивать от уроков и не делать что велят! Да ведь я мог бы вести себя не хуже Сида, если б старался, – так нет же… О Господи, если мне в этот раз удастся выкрутиться, я и вовсе не буду выходить из воскресной школы! – Расчувствовавшись, Том начал негромко всхлипывать.
– Это ты-то плохо себя ведешь? – Гекльберри тоже мало-помалу начинал сопеть. – Да ты, Том Сойер, по сравнению со мной ангел. Праведный Боже, да мне бы стать хоть вполовину таким хорошим, как ты!
Том вдруг перестал всхлипывать и прошептал:
– Гляди, Гек, гляди! Она же к нам задом сидит!
Гек взглянул.
– Ей-богу, задом! – обрадовался он. – А раньше как сидела?
– И раньше тоже. А я-то, дурень! Тогда на кого же это она воет?
Собака умолкла, и Том насторожился.
– Тихо! – шепнул он. – Это еще что такое?