Читаем Пришелец из Нарбонны полностью

— Это три брата, два старших — близнецы. Работают у меня. Когда-то в баррио можно было подковы ковать, но нынче коней нет. Разрешено только мулов держать. Нынче мы куем лишь узорчатую решетку или прутья для балконов и окон. Ребята сильны, как Самсон, и каждый из них может ослиной челюстью убить филистимлянина[148]. Да к тому же умеют владеть оружием и аркебузами, которые камни мечут.

— Аркебузами? Зачем нам аркебузы? — спросил Эли.

— Нам, может, и ни к чему, но они умеют с ними обходиться. В кастильском войске служили. Два старших добровольно пошли на войну с берберами под Гранадой. Были там два года, недавно вернулись.

— Мир вам, братья, — сказал Эли.

— Мир тебе, — ответили все трое.

Из-за синагоги выскочила ватага ребят. Это был Видаль и его товарищи.

— Видаль? — удивился Эли.

— Мы прибыли на призыв, — сказал Видаль.

— Кто вас призвал? — спросил Эли.

— Призыв был ко всем. Мужчины — в синагогу. Женщины и дети — сидеть дома. — Видаль положил руку на эфес кинжала, подаренного ему Эли.

— Идите-ка домой.

— Мы не дети, а уж тем более не женщины! — Видаль выставил вперед левую ногу.

— Нас пятеро, и на сегодня этого хватит, — сказал Эли.

— «Сделаем и пойдем»[149], — ответил Видаль строкой из Библии.

— Возьми их с собой, — Эли обратился к Нафтали: — Пусть помогают поддерживать порядок.

— Порядок? — спросил Видаль, посмотрев на своих ребят. — Как это… — порядок?

— А вот так, — ответил Эли.


Расстались на площади Давида Кимхи.

Эли проехал верхом улицу ибн Габироля и прилегающие переулки. Из дворов выбегали дети, женщины, махали руками.

— Счастлива мать, родившая такого сына, — говорили они.

— Да смилуется ради тебя, пришелец, Господь Бог и над нами, — они протягивали к нему руки.

— Пусть каждое слово твое превратится в щит, который сможет заслонить наших детей!

— Никто из нас не выйдет смотреть, как враг вступит в наше баррио — ни женщина, ни ребенок.

— Пусть бездомные псы и волки приветствуют того, кто посягает на жизнь евреев.

Эли ехал молча, разглядывая тревожные лица говоривших.

По дороге ему попадались мужчины, идущие на первое богослужение.

— Мир тебе, — приветствовали они его.

— Мир вам, — отвечал Эли.

— Сегодняшний день хуже Судного, — говорили они.

— Пусть Бог пошлет вам крепкое здоровье, — отвечал Эли.

— Страх охватывает нас, наших жен и детей.

— Бог позаботится обо всех вас, — отвечал Эли.

— Аминь.

Эли направил лошадь к северной части баррио, где стояло здание альджамы. Лошадь легко ступала по красной утрамбованной земле. Когда он свернул на широкую улицу, послышалось пение хора.

Запевал мужчина, детские голоса вторили ему. Эли соскочил с лошади и привязал ее к небольшому оливковому дереву. Кроме него, на патио, не росло ни травинки. Это была школа.

Навстречу вышел учитель в свободном балахоне, под которым болтались ритуальные кисточки. Учитель поклонился.

— Мир тебе, гость наш.

— Мир и здоровье учителю наших детей. Меня привели сюда ваши голоса, да будет мила Господу песнь ваша.

— Это для нас большая честь — столь высокий гость решил переступить порог нашей скромной школы.

— Сегодня баррио должно быть пусто, — Эли шел за учителем, который то и дело останавливался и поворачивался к нему.

— Знаем, знаем, — кивал головой учитель, — но учебу нельзя прерывать ни на минуту. Даже в субботу мы ходим по домам и проверяем, чему ученики научились за неделю. Чем больше времени дети проводят в школе, тем больше Торы, тем светлее разум и мягче нравы.

— И это правда.

Обширная школьная зала была на три окна. Они пропускали много света, и можно было обойтись без свечей. Тут размещалось три класса.

— Мир тебе, — послышались детские голоса.

— Дорогие детки, а ну-ка скажите, чему я вас учу? — спросил учитель.

Четырехлетние детишки сбились в кучу, словно овечки перед бурей. Они смотрели на Эли своими круглыми глазками весело и с любопытством. Но никто из них не осмелился произнести ни слова. На столе лежала только одна книга, большая, почти на весь стол. Страницы ее были украшены нарисованными на полях яркими цветами и разноцветными буквами, начинающими абзац.

— За мной, мои пташки, громко повторяем все вместе: камец «алеф» — а-а-а…

Дети стали подражать пению учителя:

— Камец «алеф» — а-а-а…

— За мной, мои дорогие пташки: камец «бет» — ба-а-а…

— Камец «бет» — ба-а-а…

— Камец «гимель», ну, дорогие пташки, повторите за мной: — га-а-а…

— Камец «гимель» — га-а-а…

— Камец «далет» — да-а-а… повторите, дорогие детки…

— Камец «далет» — да-а-а…

Учитель хлопнул в ладоши.

— А теперь, мои умненькие головушки, мы будем учить Талмуд. Посмотрите-ка внимательно и покажите букву «алеф», она, как бык, у нее рога.

Детские пальчики ездили по всему пергаменту в поисках буквы «алеф».

— Да наградит вас Бог здоровьем, будете учеными, раввинами, талмудистами. А теперь, дорогие детки, покажите букву «бет». «Бет» похожа на домик.

Развеселившиеся дети искали буквы, стараясь опередить друг друга.

Перейти на страницу:

Все книги серии Пирамида

Похожие книги

В круге первом
В круге первом

Во втором томе 30-томного Собрания сочинений печатается роман «В круге первом». В «Божественной комедии» Данте поместил в «круг первый», самый легкий круг Ада, античных мудрецов. У Солженицына заключенные инженеры и ученые свезены из разных лагерей в спецтюрьму – научно-исследовательский институт, прозванный «шарашкой», где разрабатывают секретную телефонию, государственный заказ. Плотное действие романа умещается всего в три декабрьских дня 1949 года и разворачивается, помимо «шарашки», в кабинете министра Госбезопасности, в студенческом общежитии, на даче Сталина, и на просторах Подмосковья, и на «приеме» в доме сталинского вельможи, и в арестных боксах Лубянки. Динамичный сюжет развивается вокруг поиска дипломата, выдавшего государственную тайну. Переплетение ярких характеров, недюжинных умов, любовная тяга к вольным сотрудницам института, споры и раздумья о судьбах России, о нравственной позиции и личном участии каждого в истории страны.А.И.Солженицын задумал роман в 1948–1949 гг., будучи заключенным в спецтюрьме в Марфино под Москвой. Начал писать в 1955-м, последнюю редакцию сделал в 1968-м, посвятил «друзьям по шарашке».

Александр Исаевич Солженицын

Проза / Историческая проза / Классическая проза / Русская классическая проза
Александр Македонский, или Роман о боге
Александр Македонский, или Роман о боге

Мориса Дрюона читающая публика знает прежде всего по саге «Проклятые короли», открывшей мрачные тайны Средневековья, и трилогии «Конец людей», рассказывающей о закулисье европейского общества первых десятилетий XX века, о закате династии финансистов и промышленников.Александр Великий, проживший тридцать три года, некоторыми священниками по обе стороны Средиземного моря считался сыном Зевса-Амона. Египтяне увенчали его короной фараона, а вавилоняне – царской тиарой. Евреи видели в нем одного из владык мира, предвестника мессии. Некоторые народы Индии воплотили его черты в образе Будды. Древние христиане причислили Александра к сонму святых. Ислам отвел ему место в пантеоне своих героев под именем Искандер. Современники Александра постоянно задавались вопросом: «Человек он или бог?» Морис Дрюон в своем романе попытался воссоздать образ ближайшего советника завоевателя, восстановить ход мыслей фаворита и написал мемуары, которые могли бы принадлежать перу великого правителя.

А. Коротеев , Морис Дрюон

Историческая проза / Классическая проза ХX века
Адмирал Колчак. «Преступление и наказание» Верховного правителя России
Адмирал Колчак. «Преступление и наказание» Верховного правителя России

Споры об адмирале Колчаке не утихают вот уже почти столетие – одни утверждают, что он был выдающимся флотоводцем, ученым-океанографом и полярным исследователем, другие столь же упорно называют его предателем, завербованным британской разведкой и проводившим «белый террор» против мирного гражданского населения.В этой книге известный историк Белого движения, доктор исторических наук, профессор МГПУ, развенчивает как устоявшиеся мифы, домыслы, так и откровенные фальсификации о Верховном правителе Российского государства, отвечая на самые сложные и спорные вопросы. Как произошел переворот 18 ноября 1918 года в Омске, после которого военный и морской министр Колчак стал не только Верховным главнокомандующим Русской армией, но и Верховным правителем? Обладало ли его правительство легальным статусом государственной власти? Какова была репрессивная политика колчаковских властей и как подавлялись восстания против Колчака? Как определялось «военное положение» в условиях Гражданской войны? Как следует классифицировать «преступления против мира и человечности» и «военные преступления» при оценке действий Белого движения? Наконец, имел ли право Иркутский ревком без суда расстрелять Колчака и есть ли основания для посмертной реабилитации Адмирала?

Василий Жанович Цветков

Биографии и Мемуары / Проза / Историческая проза