Эта тревога вспыхнула с новой силой, когда Эми припарковала машину и извинилась за то, что нам придется далеко идти. Порочиста, которая при необходимости пользовалась тростью и держала ее при себе всю эту поездку, уверила подругу, что все будет в порядке. Я что-то согласно пробормотала, не желая озвучивать свои опасения при женщине, сбежавшей с работы, чтобы отвезти нас в это святое место. Мы вышли из машины на дорожку, которая вела к группе небольших строений, составляющих Эль Сантуарио. По обе стороны от нее были изгороди из проволочной сетки, украшенные четками и крестами, привязанными бечевками или нитками к их звеньям. Кресты были деревянными, часто с написанными на них именами или просьбами – например, «Молись за нас, Мария». Хотя во время нашего пребывания в Санта-Фе было по большей части холодно, по приезде в Чимайо вдруг распогодилось и стало солнечно. Я оставила свой шерстяной пуловер в машине, в расчете на то, что он мне больше не понадобится: в конце концов, было мало шансов, что я развернусь и пойду за ним к машине.
В одном месте верующие прикрепляли к деревянным ограждениям фотографии своих близких. Табличка указывала, что гости святилища должны помолиться за тех, кто изображен на фотографиях: людей всех возрастов, полов и национальностей, включая и тех, которые выглядели здоровыми и благополучными, и тех, кого фотографировали на больничных койках, укрытыми тонкими одеялами пастельных тонов до самой костлявой груди. Этот коллаж напомнил мне, как я шла по Центральному вокзалу Нью-Йорка сразу после 11 сентября, когда объявления с призывом «Разыскивается» были повсюду. Ошеломляющие в своем множестве, эти бесполезные листки бумаги запечатлели лица пропавших без вести. И здесь тоже были лица потерянных, но пропали они из-за болезней.
Я сделала несколько фотографий на камеру и телефон. Обои на моем главном экране изображали статую Жанны д’Арк с выведенным поперек нее золотыми буквами словом «надежда». Эль Сантуарио виделся мне выстроенным на надежде, которая не то же самое, что вера. Надежда – удочка, закинутая в поисках рыбы; вера – убежденность в том, что ты не умрешь с голоду, а если и умрешь, значит, эта трагедия – часть Божьего замысла. Мои утренние молитвы начинаются словами: «Благословенная Тайна, благодарю тебя за…» и «Благословенная Тайна, да буду я…». И в этом последнем пробеле снова и снова читается просьба о ремиссии:
Мы шли меж этих маленьких алтарей, под ногами шуршали листья. Лампадки, шелковые цветы, четки и рукописные прошения сгрудились вокруг статуй Девы Марии Гваделупской, и Богоматери Ла Ванг, и мозаичного изображения святого Франциска. Над одной статуей были выгравированы слова «Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою» по-английски и еще по-испански:
Сама церковь намного меньше, чем почти любая католическая церковь, в которой я бывала, деревянная и грубо отесанная. Эми шепнула, что Эль Сантуарио подчеркивает страдание и смерть в противоположность воскресению, и это верно – макабрический Христос на кресте отмечен зияющими ранами, а стояния Крестного Пути темны от насилия в изображениях обреченного Христа. «Хотя Он и Сын, однако страданиями навык послушанию», сказано в послании к Евреям, 5:8. Верующие тоже страдают, как говорит нам Второе послание к Коринфянам, 1:5: «…Ибо по мере, как умножаются в нас страдания Христовы, умножается Христом и утешение наше». Я так и не стала католичкой, но в своей болезни изголодалась по пониманию страдания; если бы я сумела понять его, то, возможно, смогла бы страдать меньше и даже находить утешение в понимании. В числе книг, в которых я искала ответов, были «Человек в поисках смысла» и «Лотос растет из грязи» (
И в задней части Эль Сантуарио, проникнувшись муками Христовыми, мы нашли выход – надежду – «