И собрались-то как быстро, надо же… Впрочем, ничего удивительного. Моя маленькая стычка с паладинами наделала грохоту и шуму на всю округу. Небось крестьяне, услыхав, что творится что-то неладное (не каждый день всё-таки светлая магия домишки по брёвнышку разносит, а тёмная костяных големов из земли поднимает), заволновались и на всякий случай приготовились к неприятностям – вооружилась, чем богиня послала, высадили бабий дозор на лавки бдеть за обстановкой и на полном серьёзе собрались в бой. Хоть с кем.
Вперёд выдвинулся староста Двин. Как и большинство людей его должности, пребывал он в весьма почтенном возрасте. Годы согнули спину старосты, выбелили волосы и бороду, ссушили некогда бугрившиеся мышцами руки и ноги, ослабили глаза. Впрочем, топор, который цепко сжимали пальцы Двина, не дрожал и не трясся. Что-то мне подсказывало, что при необходимости его лезвие без сантиментов с удивительной точностью раскроит человеческий череп или перерубит конечности.
Старик крикнул какой-то ответ на вопрос паладина, но тревожно рокочущий набат перекрыл его слова. Он попробовал снова. И вновь его не услышала не то что я – даже самые ближайшие его соседи по толпе.
Один строгий взгляд деда – и внучок сполз с верёвки и шустро затесался в задние ряды хмурящихся селян. Набат ещё раз брякнул и затих.
Тишина настала такая, что я услышала, как в сосудах на висках звенит кровь.
– Вы, господин хороший, куда это её ведёте? – убедившись, что теперь всем слышно, поинтересовался староста. Голос у него был на удивление зычный и сильный, как у молодого мужчины.
Паладин, кажется, даже растерялся от таких претензий.
– А вам что за дело? – хмуро вопросил он. – Мы едем в столицу.
– Так ведь не своей волей госпожа с вами идёт. На верёвке тянете.
Это он тонко подметил. Верёвку, которой от греха подальше паладин обмотал мои запястья, можно было бы смело использовать в качестве якорной цепи на главном королевском фрегате.
– И что? – недоуменно поднял брови Арвин.
– А ничто, – передразнил его Двин. – Ежели госпожа не хочет идти с вами, так и не пойдёт.
– Чего?! – Паладина, казалось, сейчас удар хватит от такой наглости какого-то старого селянского мужика.
Поняв, что с собеседником каши не сваришь, Двин обратился ко мне:
– Дёрните посильнее ручками, пресветлая госпожа. А как вырветесь – бегите вон в ту хату. Там бабы наши с дитями хоронятся, они вас спрячут.
– В подпол? – не сдержав истеричного хихиканья, переспросила я.
– Коли пожелаете – так и в подпол, – степенно согласился староста. – А мы тут этих задержим пока что…
«Эти» переглянулись. Кажется, их жизнь уже никогда не будет прежней.
Я ахнула. Милый староста, добрые крестьянские мужики! Понимали ли они, что перед ними паладины? Знали ли, против кого вышли с кольями и топорами? Как же отважно всё село встало на мою защиту! Даже бабы! Даже подростки!
– Вы… Вы чего?! – тонким от негодования голосом заверещал Вэл из-за наших с Арвином спин. – Это же чернокнижница. Чер! Но! Книж! Ни! Ца! Какая же она пресветлая к тому же?!
А вот это, наверное, действительно было очень обидно для паладинов, и настоящего, и будущего. Ведь именно их обычно величают пресветлыми. А нас как-то больше именуют погаными, мерзейшими и богопротивными. Так что я тоже весьма странно и непривычно себя почувствовала.
Не сдержавшись, я нервно хихикнула. Несмотря на всю серьёзность ситуации, мне вдруг стало очень смешно. Гордые носители добра и справедливости, защитники простого народа, истребители чернокнижников… Наивные глупцы! Звал вас кто сюда, в Отдалённые провинции? Здесь совсем не то, что в столице или в крупных городах! Здесь до ближайшего паладина – плохенького, за ненадобностью сосланного в командование гарнизона какой-нибудь крепости местного значения – пять дней на перекладных добираться надо, а в осеннюю распутицу и недели не хватит! А есть ли столько времени, если на деревню уже сейчас нежить из лесу прёт, если мертвяк младенца из люльки утянул, если в болоте утопленники шалить начали? Чернокнижник, поселившийся поблизости, для местных не горе, а благословение, настоящий дар Луноликой. Он и за погостами присмотрит, и неупокоенников угомонит, и со многими другими крестьянскими напастями разберётся.
Мой хохоток, несколько истеричный и весьма неуместный в столь драматический момент, привлёк всеобщее внимание – воззрились на меня и жители Клёнушек, и паладин с ученичком.
Я потупилась. Не люблю, когда на меня вот так откровенно глазеют.
– Не надо… – Горло всё ещё щекотал невольный смех, поэтому говорила я сдавлено и несколько натянуто. Пришлось прокашляться и начать заново: – Не надо никого задерживать. Я отправилась в путь с этими господами сама, добровольно и без принуждения.